Mater Studiorum - Владимир Владимирович Аристов

На следующий день привычно сел он за стол и стал сперва что-то писать, но потом, вспомнив ее тихий уход, подошел к белой двери. Вначале он прислушался, но ничего не было слышно в квартире. Потом прикоснулся к двери и почувствовал, что она подалась. Но он не вышел из комнаты, хотя и не удивлялся уже, – все же какое-то печальное чувство появилось, – и он не смог уже работать за столом. Пытался он звонить Ire, но телефон ее был отключен. Выйдя на кухню, он не смог почти ничего есть. К вечеру почему-то он не зажег света, все ожидая ее. Он не мог ни читать, ни думать. Хотя понимал, что такое состояние ему знакомо, и он мог бы его предвидеть, но все же пытался ей позвонить. Но бесполезно. Телефон его тоже молчал, – никто не позвонил ему в тот вечер. Наконец, когда совсем стемнело, он, не зажигая света, прилег на ее застеленную темным покрывалом с тусклым узором кровать и задремал.

Его, наверное, мутило. За стеной, как ему казалось, колыхались глухие голоса и звучала музыка, возможно, меланхолическая мандолина. Ему чудилось, что вода попала в мандолину, и переливалась и звучала. И снилось, что он был на корабле, и кузов этого судна качается вместе с ним с боку на бок. В кузове, в надтреснутом кузове качается, качается черноморская или средиземная вода. И звучит и звенит за стеной под гитару и мандолину лирический голос: «Посажу я на земле сады весенние!» Поет водой рассохшаяся мандолина, солнце видно изнутри, и тревожащий и обещающий будущее голос убаюкивает его в детском сне: «Зашумят они по всей стране». Но не дает забыться полуобморочная полуночная тоска. Солнце видно изнутри, из трюма, из тюрьмы, и он еще совсем маленький спит и слышит на родительском диване: «А когда придет пора цветения, пусть они тебе расскажут обо мне», – на родительском кожаном диване с откинутыми валиками в ногах и в изголовье.

II

1

Прозвонил фарфоровый колокольчик у входной двери, и он проснулся. Слышал он также словно бы еще сквозь сон легкий звук колес – телега ли где-то скользила по песку? «Наверное, надо подняться во сне», – подумал он и действительно проснулся и поднялся с дивана. Выглянув в коридор, заметил он краешек колеса, скрывшегося за угол. И пойдя вслед за ним, вдруг увидал дальше пространство, которое, казалось, здесь никогда не подразумевалось. Дверь, почти неотличимая от стен коридора, была неожиданно распахнута, и он успел увидеть последний поворот колеса походного чемодана, затормозившего в сером ковролине. Потом он сделал несколько неуверенных шагов и остановился в проеме этой обширной просторной комнаты, которая была полутемной и напомнила ему камеру-обскура, потому что солнечный свет проходил лишь через щелку между задернутыми шторами. «Наверное, в проеме я могу показаться перевернутым изображением антипода, который находится за окном», – успела прийти ему нелепая мысль.

– Да, Ира говорила мне… писала… и звонила… о вас, – раздался голос, и только сейчас он увидел, приглядевшись к этой полутьме, очень красивую пожилую женщину, сидящую на диване. Походный большой ее чемодан на колесиках и сумочка стояли на самой середине огромной комнаты. Он не подозревал, что в квартире есть еще такое пространство.

Непривычное и даже нездешнее почудилось ему в контуре, в силуэте женском, и, нет, не только запахи, правда, едва уловимые, но шорохи и даже мельчайшее шелестение иноземных одежд, – да, он вспомнил, это была несомненно та мифическая тетка из Аргентины, – он и думать о ней забыл, не аргентинка, но тетя Iry, проведшая год в Аргентине. Почему-то вместе со словом «Аргентина» лезло в голову не смысловое «серебро» от химического «argentum», но «тина», почему? – рифмующийся хвост? или потому что в комнате пахло тиной, – здесь действительно был годичной давности воздух, окно не было открыто. Эта женщина в каком-то едва заметно переливающемся платье, серовато-коричневом, почти неотличимом от темноты комнаты, всем видом говорила, что руку приподнять не в силах, – настолько она устала. Все же указала она ему глазами на край дивана, и так они сидели долго, он, не пытаясь заговорить, и она с полузакрытыми глазами, очень прямо и неподвижно.

Вспомнил он, что читал – тогда невнимательно – то, что ему давала Ira, – мемуарные записи своей тети, было там о том, как в начале 50-х она – юная аспирантка, отправилась – их провожал тогда с Киевского (или Брянского?) вокзала будущий президент академии наук, – поехала вместе с другими на Украину, чтобы там, в засекреченном уединенном месте проводить расчеты на небывало быстрой, самой сильной тогда у нас вычислительной машине. Сейчас она сидела совершенно спокойно, не чувствуя, по-видимому, никакой неловкости от присутствия незнакомого человека, показывая, что выше всяких условностей, но то, что они для нее много значили, говорил весь ее внешний вид, именно поэтому она могла их различить и ими управлять.

Он подумал, что ей, конечно, далеко за семьдесят, но она казалось удивительно моложавой в этой – ему не сразу удалось найти определение – в первой молодости своей старости (или молодости своей первой старости), – вся она являла и даже излучала, приносила собой какой-то покой энергии, которая неслась, перенеслась из-за моря, и какими-то тонкими духами, неразличимыми почти в полутьме ароматами, наполняла комнату, – словно для того она здесь возникла и осталась в неподвижности, чтобы наполнить комнату собой и возвратить себя сюда всю, но неузнаваемую и новую, чтобы стены комнаты и он, новый для нее человек, постепенно узнавали и вспоминали ее, но для этого надо было вот так остановиться, замереть в усталой неподвижности в почти неразличимой полутьме летней дневной комнаты с задернутыми шторами.

– Знаете, что Ира уехала? – вдруг спросила она, все так же устало, но уже обращаясь к нему прямо и глядя на него, правда, еще полуприкрытыми, как бы непробудившимися глазами, и он ответил, но даже раньше, чем ответил, – хотя осознал это после своего ответа, – он почувствовал вдруг невероятную благодарность к этой совсем не из здешних мест женщине, которая вдруг обратила на него внимание и принимает участие во всех его горестях, и вот прекрасная женщина, дышащая многими ароматами, многими оттенками запахов, – многими слоями их, – так ему хотелось сказать, – запахов, которые впитала не за один миг, но за многие месяцы или даже годы иноземной жизни, – он подумал, что так может поглядеть повернувшееся к нему море, и незнакомое чувство, которое он бы мог испытать к