Моя московская миссия. Воспоминания руководителя национальной делегации в СССР о мирных переговорах двух стран после Зимней войны 1939–1941 - Юхо Кусти Паасикиви

конца. В нашем случае, как и в других странах, такому отношению способствовала недооценка русских советских вооруженных сил. Она основывалась на убеждении, что большевики, опираясь на чуждую западному миру экономическую и общественную систему, даже при своем ужасающем превосходстве, не смогут добиться хоть каких-то существенных результатов. Это убеждение опровергла сначала финская война[42], а в еще большей мере война Германии и России.

Глава 10

Война

Из моего дневника от 30 ноября 1939 года: «Началась война между Финляндией и Россией. Сегодня русские дважды бомбили Хельсинки. Многие другие места тоже. На границе тоже были бои. Объявлено военное положение, и Маннергейм назначен главнокомандующим».

Вот к чему все пришло. Мы позволили себе ввязаться в войну с огромной Россией, хотя перед нами явно стояли следующие факты: 1) мы не могли рассчитывать на помощь ни одной страны, 2) у Советского Союза были развязаны руки, 3) наша боеготовность была недостаточной. Вряд ли это была целесообразная внешняя политика. На нашем государственном корабле отсутствовал кормчий. Беспомощные, мы скатились к войне и катастрофе.

Во время Зимней войны и после нее я часто думал о том, сделал ли я все возможное для предотвращения катастрофы.

Лорд Ванситтарт в своей книге «Уроки моей жизни» пишет, что в начале Второй мировой войны он сказал французскому послу: «По крайней мере нас с вами нельзя винить, прислушайся наши правительства к нашим советам, войны не было бы». Посол ответил: «Нас можно винить в том, что мы потерпели неудачу».

То же самое можно сказать и обо мне.

Позже министр Ханнула сказал мне: «Почему ты не стукнул по столу на заседании правительства?»

Я не был уполномочен принимать решения. Но много думал, не следовало ли мне быть настойчивее. Перед третьей поездкой в Москву у меня промелькнула мысль: а не отказаться ли от поездки, имея те полномочия, которые мне предоставлены.

Как человек независимый, я мог бы так поступить. Но я эту мысль отверг, поскольку отказ нанес бы ущерб интересам страны. Также я предполагал, что, возможно, удастся сделать русским новые предложения, которые найдут отклик в моем правительстве. Но здесь я ошибся, как насчет Москвы, так и насчет Хельсинки. После возвращения домой из последней поездки за несколько недель до 30 ноября я через Эркко и Таннера пытался убедить правительство продолжить переговоры и держал их в курсе моих разговоров с фельдмаршалом Маннергеймом и генералом Вальденом. Наконец, как я уже говорил ранее, надо учитывать, что абсолютную уверенность в правильности внешнеполитических решений можно получить, лишь когда уже слишком поздно.

Однако моя позиция – бывшего «старофинна» – была хорошо известна в Хельсинки: нужно попытаться избежать конфликта, нужно внести контрпредложения и решить некоторые спорные вопросы, в том числе и вопрос о базе. Позволить себе резкое «нет» на переговорах ты можешь только в том случае, если за этими словами стоит достаточная сила, в данном случае военная. Но у нас ее не было. Мы вели игру, опасную для маленькой страны.

Вечером 30 ноября ко мне пришел президент Каллио, и мы долго беседовали о ситуации. Вот что написано в моем дневнике:

«Я сказал, что Эркко не способен распутать этот клубок. Он изначально неверно оценивал ситуацию. Он делал одну ошибку за другой. Единственным в правительстве, кто мог быть министром иностранных дел, был Таннер, и я рекомендовал его на эту должность. Нам придется попытаться возобновить переговоры с русскими. Но я опасался, что предстоящий договор будет не таким благоприятным, как тот, которого мы могли бы добиться в Москве до начала нынешних событий.

Президент Каллио ответил, что не хочет формировать новое правительство, пока нынешнее остается у власти. Это дело парламента. Он был того же мнения, что и я, что в новом правительстве Таннер является единственным возможным министром иностранных дел.

Я сказал Каллио, что, поскольку Конституция наделяет президента полномочиями определять внешнюю политику, он может принять меры относительно укомплектования штата Государственного департамента».

Каллио надеялся на вмешательство Соединенных Штатов Америки. Я сомневался, что сейчас мы сможем извлечь из этого выгоду. В тот же день, когда советские войска атаковали территорию Финляндии, США предложили свои услуги по мирному разрешению конфликта. Финляндия приняла это предложение с благодарностью. Советский Союз это предложение отверг.

Когда я предлагал Таннера на пост министра иностранных дел, то прежде всего предполагал, что тогдашняя ситуация требовала создания единения приверженных социал-демократии рабочих и других слоев населения. Министр иностранных дел – социал-демократ был лучшей тому порукой, поскольку тогда рабочие убедились бы, что война не продлится ни минутой дольше, чем это абсолютно необходимо. Однако по своим личным качествам и стилю мышления Таннер плохо подходил для работы с внешнеполитическими вопросами. Ему было трудно своевременно занять достаточно обоснованную и дальновидную позицию. Для принятия решения ему требовалось лицом к лицу столкнуться с ясными фактами. Однако во внешней политике факты не всегда столь однозначны.

Осенью 1939 года ясных фактов не было, что привело к неопределенности в позиции правительства. А именно в тот момент требовалась решительная позиция. Когда в конце января возможность для переговоров возникла, пойти на достаточные уступки оказались не готовы, а вместо этого принялись торговаться.

Однако имелись смягчающие обстоятельства: военная удача была на нашей стороне. Фронт продержался до середины февраля, и военные считали, что смогут удерживать его и дальше, и поэтому не видели нужды торопиться с мирными переговорами. В первой половине февраля в зарубежной печати появились слухи о возможном посредничестве в прекращении финско-советской войны Германии. 11 февраля Таннер эти слухи опроверг. Он заявил, что, поскольку финская армия успешно сражалась против значительно превосходящих сил и ожидается помощь, мы в силах сдержать наступление, а потому условия мира не могут быть Финляндии продиктованы. Лишь когда с середины февраля события войны приняли неудачный для нас оборот и все иллюзии развеялись, Таннер предпринял решительные меры для заключения мира даже на суровых российских условиях. Теперь четкие факты были налицо! Как лидер Социал-демократической партии и как внутриполитический деятель, Таннер, на мой взгляд, слишком большое внимание уделял своей партии и общественному мнению. Внешняя политика – слишком трудный и запутанный вопрос для «человека с улицы». Политические лидеры должны мужественно брать ответственность на себя и направлять общественное мнение.

В самом начале войны возникла идея формирования нового правительства. Считалось, что наиболее приемлемой фигурой на пост премьер-министра будет генеральный директор Финляндского государственного банка Рюти. Как кандидата на министерский пост в различных кругах также упоминали меня. Если бы мне предложили, я посчитал бы своим долгом войти в правительство, но только в