Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

Другой пример — работы Эриха Фромма. В своей книге. «Бегство от свободы» (1941), написанной в связи с подъемом фашизма в Германии, Фромм выдвинул идею о противоречии между индивидуальной ответственностью и свободой. «Я» незначительно и одиноко в мире. Следователь но, человек склонен пытаться «забыть» или «бежать» от самого себя, попадать в безусловную зависимость от чего- либо большего, контролирующего социальную целостность, как массовая религия или идеологическое движение (к примеру, кальвинизм, нацизм). Один из компонентов этого процесса мазохистичен по своей природе. Весьма вероятно, что «бегство» от самого себя является проявлением стремления к самоуничтожению [67].

Исходя из вышеизложенного, очевидно, что среди психоаналитиков существуют различные и иногда противоречащие точки зрения на взаимоотношения мазохиста с самим собой. Основное противоречие связано с направлением смещения отношения мазохиста к его преэдипальной матери. Некоторые аналитики (например, Мэйерс, Столороу) рассматривают мазохистское поведение как попытку достичь личностной отделенности или самоопределиться относительно внешней неопровержимой реальности. Другие (на пример, Эш) видят мазохизм как путь неотделения от поглощающей преэдипальной матери, даже слияния с ней. Теории «бегства», вероятно, относятся к последней категории, поскольку в них рассматривается погружение в нечто большее, а именно безоговорочно материнское (например, высокоидеализированная и идеологизированная группа).

Весьма вероятно, что эти две на первый взгляд конфликтующие точки зрения можно согласовать, предложив две различные градации мазохизма или две крайности мазохистского спектра (так же как маниакально-депрессивный психоз рассматривается сейчас психиатрами как единый феномен). Один экстремум — это воскрешение старой иллюзии независимости от преэдипальной матери, другой — «я» лелеет более раннюю иллюзию слияния с ней.

Самое близкое к синтезу этих экстремумов из того, что я смог найти в психоаналитической литературе, сделано Лэйном, Халлом и Форенбахом. Рассуждая в общем о поведенческой негативности (которая включает мазохизм), эти авторы говорят: «Одной из наиболее важных функций негативизма в более поздней жизни является необходимость выразить неосознанное симбиотическое страстное стремление, желание вернуться к самым ранним взаимоотношениям с матерью, взаимоотношениям, которые накладывают печать негативизма, и одновременно защититься от него» [68]. Приводя такие специфические примеры, как само- повреждение, членовредительство, эти авторы утверждают:

«Эти действия... могут представлять собой неосознанные проявления примитивных фантазий о слиянии с деструктивной матерью. Возникающие в результате физические ощущения вновь делают стабильным неопределенный образ тела и обеспечивают гарантии против лежащих в основе фантазий» [69].

Другими словами, мазохист одновременно выражает страстное желание симбиотического слияния с матерью и защищает самого или самое себя от подобного стремления. Здесь присутствует фантазия о слиянии, но также есть и самоопределяюшая защита от фантазии — проявляющиеся в едином мазохистском акте. В некоторых актах фантазия может быть более очевидной, в то время как в других центральной стадией является защита от фантазии.

В любом случае ясно, что «я» — имеющее цель дальнейшей индивидуализации и сцепленности или преграждения пути к старому симбиотическому союзу с матерью — является предметом рассмотрения в мазохизме. У мазохиста сомнительно ощущение самого себя, и неважно, в какой форме он пытается устранить эти сомнения.

Кроме того, какое бы теоретическое решение ни было бы найдено окончательно, русский мазохизм может оказаться на любом конце спектра. Эксгибиционируюшие юродивые, например, вероятно, используют страдания в первую очередь для достижения самоопределения, в то время как покорный член крестьянской общины (в царские времена), скорее всего теряет самого (или самое) себя в этой общине, которая имеет множество материнских черт, как мы увидим ниже.

Учитывая, что мазохизм — явление чрезвычайно личностное и главное в нем — ощущение самого себя, неудивительно, что мазохистские привычки искоренить непросто.

Перестать быть мазохистом означает стать другим человеком, другим «я». Если бы русские, уходя от своего прошлого, лишились бы своего мазохизма, они больше не были бы русскими. Они стали бы другим народом. Как говорит Вирджиния Уоррен, «мазохисты могут изменить свою личность так, что в будущем они смогут отбросить свою самопричиненную боль и по-прежнему иметь (но другое) ощущение своего “я"» [70].

Но русские традиционалисты, во всяком случае, не хотят становиться кем-либо другими. Славянофил Константин Аксаков писал: «Русские должны быть русскими, должны пройти русский путь, путь веры, смирения и духовной жизни...» [71]. Для Аксакова пройти путь «смирения » означает быть русским. Или, поскольку в любом случае «я» отождествляется с матерью Россией, пройти этот путь означает быть Россией: «Да, единственная опасность для России — это то, что она перестанет быть Россией, и к этому ведет нас существующая петровская система» [72].

Антисемитски настроенный националист Игорь Шафаревич, напротив, боится, что существенные личностные черты русских изменятся, если русские примут то, что он называет «русофобскими» позициями, к которым (среди прочих) относится идея, что Россия — «это народ рабов, всегда преклонявшихся перед жестокостью и пресмыкавшихся перед сильной властью». Шафаревич утверждает «Народ, который таким образом оценивает свою историю, не может далее существовать» [73]. Это совершенно правильно, хотя Шафаревич, конечно, не отдаст себе отчета в том, что он достиг психоаналитического проникновения в суть проблемы: для русских понять, что они являются мазохистами, действительно, означает перестать быть русскими. «Я», осознающее свой мазохизм, — это уже другое «я» по сравнению с тем «я», которое его не осознавало (включая мазохиста, отрицающего мазохизм).

Если «я» мазохиста проблематично и хрупко, другой для него часто беспроблемен, тверд и величествен — например, несравненная, вечная мать Россия. Согласно психоанализу, другой — это вернувшийся родитель (обычно мать), но неимоверно идеализированный, трансформировавшийся в то, что Хейнц Кохут назвал бы «идеализированным образом родителя» [74]. Возможно, на самом деле он был нерадивым родителем, но в сознании мазохиста он теперь ангел. Суммируя работы нескольких психоаналитиков, Столороу пишет:

«Характерной чертой мазохизма является задержка развития своего собственного независимого Эго, жертвование его компетенцией и создание заниженного и уничижительного восприятия своего "я "для того, чтобы перенести образ идеального, всецело хорошего, всевластного материнского объекта на того, от кого он может зависеть в питании и защитив [75]. Многие пациенты-мазохисты доставляют этим проблемы своим психоаналитикам. Подобным же образам ведут себя и глубоко верующие люди. Знаменитый Ad maiorem Dei gloriam иезуитов является, по сути, мазохистской формулой [76]. Прославленный русский мазохист Аввакум постоянно искал пути отведения славы от себя и переноса ее на божественные персоны: "Не себе славы ища, говори, но Христу и Богородице"» [77].

Здесь важно упомянуть, что возвеличивание другого, того, по отношению к которому человек занимает мазохистскую позицию, проекционно по характеру, то есть не