Рабская душа России - Дэниэл Ранкур-Лаферрьер

«День в грехах, ночь в слезах».

«Невольный грех живет во всех».

«Все на свете по грехам нашим деется» [87].

Если практически все, что происходит, случается из-за грешной природы человека, то принятие и даже призывание несчастья мотивируется и в такой ситуации человек скорее начинает вести себя мазохистски по сравнению с тем, когда одержимость чувством вины отсутствует [88].

Эти внутренние психологические моменты очень важны, но внешние социальные условия также могут способствовать мазохистским проявлениям. Например, в большинстве западных стран типичный мазохист, принадлежащий к среднему классу, должен проявить некоторую изобретательность, чтобы его наказывали, чуть ли не нанять мучителя, или выйти на скоростную автостраду, или совершить настоящее преступление. А в России ничего не надо провоцировать. Всегда найдется или какая-нибудь очередь, чтобы постоять в ней, или ресторан, в который вас не впустят, или бюрократ, который вас оскорбит, или икона, которой можно поклониться, или грех, в котором можно раскаяться, или баня, где можно постегать себя веником, или стукач, который донесет на вас, или чиновник, который выманит у вас взятку, и т д. и т. п. Если вы не относитесь к персонам привилегированным в российском обществе (например, к советской номенклатуре или ее постсоветскому производному), вам очень трудно избежать серьезных огорчений в повседневной жизни. Можно даже сказать, что такая культурная среда сама по себе способствует превращению нормального человека в мазохиста.

В этом и состоит все дело. В стране, где возможностей испытать вину и страдания легион, существует мощное психологическое давление на людей, которое приводит их к мазохистскому решению повседневных проблем. Русская душа рабская нс только потому, что определенная психологическая динамика на раннем этапе онтогенеза способствовала развитию мазохистской позиции (хотя таковая и была), но также из-за культурной обстановки и социальных условий во взрослом мире, что толкают личность к мазохизму.

Американцы, которые приезжают в Россию (советскую или постсоветскую) на длительный период, любят говорить, что они в ней находятся «на марафонской дистанции». Каковы бы ни были мотивы их пребывания там, они понимают, что будут вынуждены испытывать трудности и лишения. Наоборот, русские, приезжающие на Запад, не имеют таких настроений. Они могут скучать по дому и даже неодобрительно относиться к многим сторонам жизни на Западе, но я никогда не слышал от русского приезжего или эмигранта, что жизнь на Западе полна лишений или что они попали «на марафонскую дистанцию».

Следовательно, русское общество и культура предоставляют большие возможности для страдания, чем западное. При этом неважно, использует ли каждый конкретный человек, живущий в России такую возможность или нет. Нравственный мазохизм может быть явлением, свойственным индивидуальной психике, но он также может поощряться или ущемляться социокультурной обстановкой. Нравственный мазохизм — это индивидуальное проявление, но культура нравственного мазохизма конституируется личностями, взаимодействующими со средой, которая одобряет специфические мазохистские поступки.

Пересмотр гипотезы о пеленании

Есть некая черта, которая свойственна раннему онтогенезу в России и не является уникальной для нее, но никогда не поощряется в развитых странах Запада. Я имею в виду другой потенциальный источник мазохизма, а именно традиционную русскую практику пеленания младенцев.

Среди крестьян с незапамятных времен и вплоть до наших дней среди большинства городских жителей матери по обычаю заворачивают младенцев в пеленки, которые служат как для того, чтобы впитывать детские выделения, так и для ограничения движений. Руки и ноги пелёнутого ребенка оказываются неподвижными. Когда все тельце ребенка спеленуто (кроме лица), он оказывается как бы заключенным в материнское лоно.

Лев Толстой в 1878 в автобиографическом фрагменте описал, как он это себе представляет:

«Я связан, мне хочется выпростать руки, и я не могу этого сделать. Я кричу и плачу, и мне самому неприятен мой крик, но я не могу остановиться. Надо мною стоят нагнувшись кто-то... но я помню, что двое, и [зачеркнуто: им жаль меня, но по какому-то странному недоразумению они] крик мой действует на них: они тревожатся от моего крика, но не развязывают меня, чего я хочу, и я кричу еще громче. Им кажется, что это нужно (то есть то, чтобы я был связан), тогда как я знаю, что это не нужно, и хочу доказать им это, [зачеркнуто: И это-то недоразумение более всего мучает меня и заставляет] и я заливаюсь криком, противным для самого меня, неудержимым. Я чувствую несправедливость и жестокость не людей, потому что они жалеют меня, но судьбы и жалость над самим собою» [89].

Толстой, может быть, и не вспоминал на самом деле, как он был в пеленках, а воспроизводил то, что психоаналитики называют экранной памятью (screen memory) [90]. И тем не менее, это описание сделано одним из самых выдающихся русских писателей, признанным мастером в изображении человеческих чувств. Закономерно предположить, что спеленутый младенец ощущает примерно то, что описал Толстой.

Существует огромное количество этнографической, психоаналитической, медицинской литературы о практике пеленания в разных регионах мира [91]. В России специалисты-медики и писатели осуждали пеленание с середины XVIII в., но в основном безрезультатно [92]. Психоаналитик Д жеффри Горер в 1949 г. выдвинул «предположение о пеленании», сообщив о русском варианте этого явления:

«Когда движения младенца не ограничены, его конечности и тело активно двигаются, особенно во втором полугодии жизни ребенка; эти движения кажутся физиологически обоснованными и играют большую роль в достижении биологического созревания. Младенцы выражают свои эмоции не только лицам, но и всем телам, например, выгибая спинку, молотя ножками или цепляясь за что-нибудь. Они также изучают свое тело и окружающие вещи руками и ртам, по степенно узнавая, что съедобно, а что нет, где я, а где не я. Но когда они запеленуты, как у русских, они не могут делать всего этого; существует предположение, что это ограничение движений ощущается как болезненное и раздражает, вызывая сильную и разрушительную ярость, которая не может быть адекватно выражена физически».

Воспоминания Толстого только подтверждают мысль, что пеленание вызывает ярость в ребенке. Горер продолжает:

«Возможно, эти чувства ярости и страха становятся сносными (и подчеркиваются) тем, что периодически ребен ка освобождают от уз, кормят и ласкают. Эта смена полного ограничения движений при отсутствии удовлетворения на паяное удовлетворение при отсутствии ограничения продолжается, по крайней мере, первые девять месяцев жизни ребенка. Есть основания думать, что описанная в предыдущих параграфах ситуация является одной из главных, определяющих развитие характера взрослого русского населения» [93].

По мнению Горера, пеленание способствует