Оно мне надо - Эмир Кустурица

Все началось как-то невинно, в ресторане с видом на Красную площадь, которую освободили для подготовки к празднованию победы над фашизмом!

Хозяин ресторана и универмага, некто Миша, в шутку сказал мне о виде на пустую площадь:

– Видишь, что мы делаем для тебя, Эмир, мы даже очистили площадь, чтобы ты чувствовал себя как царь в России!

А потом в ход пошло красное вино, и, когда после третьей бутылки стало ясно, что оно действует недостаточно, Никита сказал:

– У меня для тебя кое-что новенькое!

– Что?

– Вот, держи! – сказал он и протянул мне бокал коньяка и рюмочку молока!

– Коньяк с рюмочкой молока идет как по маслу, – говорит Никита.

Мы выпили залпом, и коньяк действительно скользит по горлу поверх молока, как в рекламе, когда в замедленной съемке видишь, как сливки падают на клубнику.

Я смотрел на пустую Красную площадь, куда рабочие несли стулья для почетной ложи!

– Ты знаешь, братушка, что ни одного серба не было на Восточном фронте?! – спрашиваю я его и знаю, что это великие сведения о маленьком народе.

– Я не знал, – говорит Никита.

– Я тоже не знал до недавнего времени, а они нас постоянно называют фашистами!

– Ты знаешь, братушка, что мы потеряли в той войне более двадцати миллионов человек, – взволнованно говорит Никита.

– Знаю!

– А когда во Франции проводят опрос, простые люди говорят, что от фашизма их освободил рядовой Райан[134]!

– За это, братушка, коньячку с молоком!

Количество выпитых рюмок коньяка затерялось, как и миллионы жертв, исчезнувших из учетных записей, где остался единственный герой, рядовой Райан! Если бы не тот самый Миша, мы бы жутко напились перед церемонией. И это был бы позор. К счастью, человек вовремя нам напомнил.

Итак, мы прибыли в Кремль и заняли свои места в ряду. Это напомнило мне кое-что из моего детства. Тогда мы приветствовали Тито в Мариин-дворе. Я полностью потерял ощущение величия предстоящего момента. По крайней мере, того, который не связан с фестивалями и моими фильмами.

Пока все эти рюмки коньяка испарялись от стояния и исчезали в облаках под величественными потолками Кремля в ожидании Володи, я думал о своем отце! Как он был бы счастлив увидеть это по телевизору. Какие награды и какие Канны – это было бы для него радостью!

Как сейчас помню, когда Сараево берет в плен февральский холод, мама надевает на меня одежду в несколько слоев, по радио передают коло[135], я собираюсь в школу, а отец пьет кофе и разговаривает с мамой.

– Это волна холода из Сибири, та самая, из-за которой Наполеон и Гитлер проиграли войны русским! – говорит отец.

– Боже мой, можно хотя бы о погоде без политики, – говорит мать.

– Это не политика, я констатирую факты, – утверждает отец.

– Какие факты? – спрашивает мать.

– Официальный отчет Вуко Зечевича и Гидрометеорологического бюро Боснии и Герцеговины.

– Что-то я не слышала, чтобы в прогнозе упоминались Гитлер и Наполеон!

Когда Володя вошел в Кремль, я очнулся от воспоминаний и вернулся в реальность! Полностью оставил мысли о прошлом, масштабах и пропорциях.

Мы с Никитой сидели на Красной площади, где по-прежнему было пустынно, если не считать того, что вдоль Кремля уже были расставлены стулья, и какой-то странный свет освещал кремлевскую крепость.

Это был тот самый момент, когда даже большие вещи теряют свой истинный размер из-за света, когда цвет заглушает перспективу. После насыщенного дня и коньяка с молоком все казалось теплым и умиротворяющим, и мы, двое братушек, строили планы, куда направиться дальше в московскую ночь!

Я всем сердцем принадлежу сербской культуре

11 июня 2012 года

Если бы двадцать лет назад мне кто-нибудь сказал, что я стану членом Академии наук и искусств Республики Сербской, я бы ответил, что это шутка. Но поскольку жизнь – это чудо, а конкретно моя жизнь – это одно великое чудо, вот я и в Академии. Не знаю, какова процедура приема, но, полагаю, существует определенный протокол. Я уверен, что тому, кто должен был обо мне что-то придумать и сказать, предстояло решить нелегкую задачу. Вот почему мне кажется, что я – лучший свидетель своей собственной жизни.

Думаю, что в бывшей Югославии найдется не много людей, о которых так много писали. Я уверен, нет никого, на кого бы так нападали за его взгляды, на кого бы обрушивались с такой ненавистью и, как говорит Андрич, «изрыгали огонь» с одной стороны, но с другой, этой, нашей, мало кого так любили и превозносили. И я им за это бесконечно благодарен.

Когда в девяностых годах мы с семьей подали заявление на получение грин-карты в Америке, мне нужно было передать материалы нью-йоркскому адвокату, который этим занимался. Я зашел в адвокатскую контору вместе с двумя приятелями, и мы поставили на стол четыре большие картонные коробки с газетными вырезками. Клерки удивлялись, как это они обо мне ничего не слышали, если обо мне так много написано. Я сказал им, что лучше и не надо, потому что если бы прочитали, то могли бы не дать мне разрешения на пребывание в Америке! Они думали, я шучу. И очень хорошо!

Мою жизнь определили любовь к Майе, к творчеству, к моим родителям и нашим детям. До сих пор эта жизнь была одним рискованным трюком, ставки в игре были высоки. Там было много чего терять и, к счастью, мало что было потеряно. И поскольку здесь не место говорить о трюках, безусловно, важно, чтобы тот, кто становится членом уважаемого учреждения, открыл свое сердце и сам определил свои основные характеристики. Это особенно важно, поскольку мы знаем, что живем во времена, когда рухнула система ценностей прошлого века, когда столкнулись две антропологии – христианская и эллинская; то есть первая, к которой мы принадлежим, и материалистическая, следовательно вульгарная, та, которой нас заразили, но еще не разрушили нашу иммунную систему. Информационная революция застала Большой мир врасплох.

Я вырос с родителями, которые учили меня, что надо быть скромным. Сегодня детей в основном учат, что к успеху ведет безграничная уверенность в себе и что самое важное – быть успешным, а не хорошим и жертвенным. Меня и моих товарищей родители учили, что нельзя лазать в чужой сад и нельзя воровать. Сегодня родители не уверены, что́ им следует говорить своим детям, поэтому они не учат их ни тому ни