Учитель. Назад в СССР-7 - Дмитрий Буров

И такой человек нашёлся.

Глава 14

Со всеми своими идеями в какой-то момент я отправился к Почемучке. Вот кто действительно мог помочь и сдвинуть дело с мёртвой точки, превратить хаос наработок в чёткую структуру. При этом не похоронить хорошее под предлогом невозможности.

Девиз Геннадия Анатольевича Лапшина звучал просто: невозможное — возможно, просто на невозможное требует чуть больше времени. И этот девиз не просто перекликался с моими по жизни. Он повторял его до буквы!

На первый разговор в Академгородок я отправился один. Впрочем, Свиридов до конца не понимал, что я затеял. Да и я пока не пытался объяснить. К любому вышестоящему начальству, даже к такому понимающему, как Юрий Ильич. Всегда лучше приходить с готовой идеей, оформленной понятно и по существу.

Автобус до райцентра трясло на ухабах. Шум, голоса, чужие сумки, запах пирожков — стандартный набор. На такие вещи никогда не реагировал, мозг жил своей жизнью, фиксировал окружение, но продолжал работать над задачей.

В голове я раз за разом прогонял разговор с Лапшиным, выстраивая канву, подбирая аргументы. Не как с больши́м научным руководителем, а как с тем самым человеком, который когда‑то в аудитории института спокойно сказал студентам: «Вы можете со мной спорить, отстаивать свою точку зрения. Аргументированно доказывать свою правду».

Тогда фраза показалась нам, молодым оболтусам, показухой. Но спустя месяц мы поняли: Геннадий Анатольевич всегда говорит, что на самом деле думает. Не придерживаясь концепции: учитель всегда прав, а если педагог не прав, смотри пункт первый.

Ломались копья, происходили дискуссионные баталии, бывало, споры шли не одну лекцию. Но в этих спорах частенько рождалась истина, которая устраивала всех нас.

Именно на это я и рассчитывал, отправляясь к Почемучке со своей идеей. Геннадий Анатольевич выслушает, посмотрит со стороны, начнёт задавать вопросы. С его помощью сумею выявить все слабые звенья проекта, исправить, улучшить, довести до ума.

Академгородок встретил рабочей суетой. Студенты и преподаватели занимались своими делами: кто-то спешил в аудиторию, кто-то читал лекции, сидя на скамейке. Кто-то спорил, размахивая руками. Место жило своей жизнью. И воздух здесь показался мне особенным. Как будто идеи витают в воздухе, только протяни руку и возьми.

Вот с таким радужным настроением я и отправился в кабинет Лапшина. У двери, перед тем как постучать и войти, поймал себя на мысли, что волнуюсь как мальчишка перед первым экзаменом.

— Егор, здравствуй, проходи, садись, — радушно пригласил Геннадий Анатольевич. — Чайку?

— Можно, — согласился я, положил папку на стол перед собой и сел.

Пока Лапшин готовил чай, разговаривали обо всём и ни о чём. Почемучка не торопил. Всегда любил обстоятельный разговор не на бегу. И только когда между нами возникли две вместительные кружки с ароматным чаем, вазочка с сушками, коробка с рафинадом, Геннадий Анатольевич сделал первый глоток и улыбнулся.

— Рассказывай, Егор. Бумажки потом. Давай сам, своими словами. Как видишь и чувствуешь. Остальное потом.

Я на секунду подумал, с чего начать. С идеи? С концепции «Школы будущего»? Или с троицы моих уже восьмиклассников, которые втроём загнали матёрого бандита в ловушку? А может, с Вовки Свирюгина, который всё-таки наплевал на мнение окружающих, выбрал свою жизнь и поступил, как и хотел, в инженерный институт. Или с Даши Светловой, отличницы, которой все вокруг прочили светлое будущее. А Дарья взяла и выбрала свой путь. Решила не поступать в институт, собрала вещи и уехала строить Чебоксарскую гидроэлектростанцию.

Или с хулиганистого Федьки Швеца, который удивил родных и стал студентом педагогического института. А может, с внука Митрича, Серёжки Беспалова, который служит сейчас в армии, мечтая стать лётчиком?

Что главное в моей идее?

— Тогда начну с детей, — сказал вслух.

Рассказывать оказалось на удивление легко. В процессе разговора Лапшин внимательно слушал, не перебивал. Только время от времени кивал, приподнимал удивлённо бровьи что-то чёркал на бумажке. Чай, к которому я так и не притронулся, давно остыл. Я ходил по маленькому кабинету Почемучки и говорил, говорил. Из раскрытой папки доставал схемы, рисунки, чертежи и таблицы. На обратной стороне листков рисовал новые связи и схемы. И снова рассказывал про детей.

— Понимаете, Геннадий Анатольевич, не бывает плохих или хороших детей. Есть просто дети, которым не хватает внимания, общения, поддержки взрослых. Какими они станут в будущем, зависит только от нас, взрослых, от окружения и того, что дети видят каждый день. Но и это можно изменить. Если, к примеру, ребёнок растёт в семье алкоголиков, не факт, что он пойдёт по стопам родителя и начнёт пить. Всегда есть выбор: жить по совести или не жить. Если протянуть руку помощи, выслушать и услышать, предложить интересное, важное, значимое, жизнь маленького человека в одночасье может измениться. Показать своим примером. Не книжным, не на словах. Показать что можно иначе. Понимаете?

И я снова переключался на конкретных ребятишек. На Малькова, который мечтает стать разведчиком. Потому развивает в себе наблюдательность, усидчивость, кругозор. Ванька заметит то, что иной взрослый следак пропустит, не обратит внимания.

Про Таисию, которая знает каждую тропку в лесу, к любому делу подходит с фантазией. И не абы какой, а рационализаторской. К тому же Громова из тех лидеров, кто ведёт за собой не криком, не веским словом, но собственными поступками.

Про Лёньку Голубева, которого всё село считает хулиганистым пацаном. Но мало кто знает, что в мальчишеских руках любая ненужная или сломанная вещь обретает вторую жизнь. Лёнька из обычного старого поломанного зонта придумал и соорудил небольшую теплицу. Всего-то и поменял ткань на прозрачную клеёнку, смастерил клапан, чтобы иметь доступ к рассаде, и подарил матери. Потом к нему соседки приходили, просили такой же купол собрать.

Про Веру Лузгину, которую ребята дразнили ябедой, а у девочки оказался талант. Вера пишет очень интересные заметки. Когда я отправил рассказ ученицы о нашем походе в районную газету, восьмикласснице предложили сотрудничество. Теперь у нас в Жеребцово свой собственный юнкор.

Я говорил и говорил, как на исповеди, только вместо батюшки — внимательный профессор с сигаретой. Голос у меня сел к тому моменту, когда я закончил свою речь.

Лапшин слушал и не перебивал. Геннадий Анатольевич как никто умел слушать по-настоящему, с живым интересом. И слышать, что особенно важно. Иногда улыбался, цокал языком, щурился, словно вглядывался в образы тех ребятишек, о которых я рассказывал.

— Поздравляю, Егор, — серьёзно