Свой остров - Ааду Хинт

вещами, нашими людьми и беженцами. Но не было отца. Не было также старого Элиаса, Яагупу не оставалось ничего, как вернуться и почти силком привести отца. А тут из-за «теплого домика» показался Элиас.

— Ну где же ты пропадаешь?! — крикнул рассерженно Яагуп.

— Потерпи! Уже идут, идут! — отозвался в ответ Элиас, задыхаясь от быстрой ходьбы и оглядываясь назад.

Вдруг я увидел, как из-за домов на прибрежную насыпь поднялась женщина с узлом, она тащила за руку мальчонку, на мгновение она остановилась и крикнула:

— Аарон! Аарон!

«Рахель! Мама!» Не раздумывая, не дожидаясь чьего-либо указа или запрета, я прыгнул с парусника в лодку, отвязал ее и стал быстро-быстро грести к берегу. В тот самый момент, когда лодка уткнулась в песок, я заметил, как рядом с Рахелью взобрался на насыпь мужчина в форме кордонщика, с винтовкой за плечами.

— Аарон! — крикнула Рахель, увидев мое замешательство, а сама продолжала торопливо спускаться с парнишкой к воде. — Он помог нам с Бенном перебраться через отмель! Он хочет ехать с нами! — проговорила Рахель на одном дыхании.

— Он твой муж? — спросил Яагуп, который встал в рост на другой лодке.

— Какой муж! Перед отмелью первый раз увидела. Он помогал беженцам. И боится, что дознаются и его отдадут казакам.

— Дай винтовку женщине! — крикнул Яагуп по-русски, и пограничник отдал оружие матери.

Когда мы добрались до парусника, было уже совсем сумеречно. Но как только мы взошли на палубу, в лодку метнулась Лена, две придурковатые пякааземеские близняшки следом.

Яагуп непристойно выругался.

— Куда я уйду! Лошади не поены, собаки не кормлены, кошки вокруг домов мяучат! Ну куда я уйду! — сказала Лена.

Яагуп выругался еще крепче.

— Пусть насильничают! — крикнула она из лодки, отплыв от парусника на приличное расстояние. — Пусть насильничают! Хоть это в жизни перед смертью испытаю!

«Родной остров» и «Пааделайд» уже вышли из бухты. На «Своем острове» и на «Кукушке» стучали моторы. Как только Яагуп поднялся на палубу и встал у руля, «Кукушка» тоже снялась с якоря. Наш парусник выходил из Пааделайдской бухты последним. Дедушка Аабрам стоял за рулем. Пярни внизу регулировал обороты мотора. Здесь, у берега, было много больших камней, и, хотя дедушка Аабрам знал фарватер так же, как дорожки на своем дворе, он позволил поднять парус только в открытом море. Другие суда, и «Кукушка» с ними, были далеко впереди. На берегу ни Лены, ни придурковатых близняшек не было видно. Пааделайд казался в сгущающихся сумерках темной полоской, над которой черным крестом выступали крылья ветряка.

Рассказчик умолк и посмотрел вверх на полную луну, которая поднялась над снежным хребтом Скалистых гор.

— That’s one small step for a man, one giant leap for mankind![29], — повторил он задумчиво слова Нила Армстронга, которые тот произнес перед тем, как ступить на Луну.

Был сентябрь 1972 года.

— Луна не была тем островом, где могли бы поселиться люди, где они нашли бы кусок хлеба и пядь земли. Но они будут искать свой остров, чтобы отправиться туда, если им на Земле не найдется места, как не нашлось его нам на Пааделайде, — добавил рассказчик.

— Теперь на Пааделайде места вдоволь. Через пару лет советские космонавты и американские астронавты начнут в одном корабле летать вокруг Земли.

— Хорошо бы.

— Твой рассказ смешал все мои творческие планы. Вряд ли раньше чем через пару лет смогу обо всем этом написать. И у меня такое чувство, что к тому времени можно будет и не менять ничьих имен.

— Нет! Слишком много крови и злобы впитала в себя земля, и все это еще не отстоялось. У меня дети, внуки и правнуки...

Луна поднялась высоко над Скалистыми горами и своим холодным светом серебрила их снежные вершины. Море шумело все сильнее, оно достигло высшей точки и теперь неслось через пролив назад, в океан.

ЗОЛОТЫЕ ВОРОТА

(«...не говори другим...»)

Роман

«Разве не тогда я приобретал так много, так быстро, что во всю остальную жизнь я не приобрел и одной сотой того. От пятилетнего ребенка до меня только шаг. А от новорожденного до пятилетнего — страшное расстояние».

Л.Н. Толстой

Ребенку, который видел лишь одно весеннее сияние, для которого потом настал вечер, и солнце навсегда закатилось.

1

...что-то колышется, движется. Откуда-то льется яркий свет. И ему хорошо. Потом кто-то склоняется над ним, вот уже совсем близко. Страшно, и он плачет...

Затем появляется Доброе-Доброе-Доброе. Страх исчезает. И он перестает плакать. Доброе совсем рядом. Он касается ручонками чего-то мягкого и теплого — чем его кормят. Смеется, но есть еще кто-то, теперь он улыбается и ему.

Лааси! Сыночек Лаас!

...Светло. Что-то колышется, движется, и он весь во власти великой трепетной Доброты и Света.

Примерно так Лаас Раун мог бы описать свое первое воспоминание. В полной мере выразить его он все же не смог бы, для передачи ярких, хотя и неопределенных ощущений у грудного ребенка нет подходящих слов. А след этого переживания в памяти сохранился. Может, это была люлька, в которой он качался. А может, Доброе была мама, которая склонилась над ним. Но кто же тогда был тот, кого он испугался и кому он потом все же улыбнулся?

* * *

Следующее воспоминание Лааса Рауна из его раннего детства было уже определеннее, — к сожалению, он не знает, то ли оно родилось у него самого, то ли возникло позднее из рассказов матери и других людей.

...В комнате водят хоровод. Поют, под потолком горит лампа. Он уже умеет ходить. И, не в силах только смотреть со стороны, пытается втиснуться в хоровод. Ему протягивают руки — кто именно, этого он не помнит. Идет по кругу, все по кругу и, наверное, вслед за взрослыми пытается даже что-то лепетать. Берут ли его танцевать на середину круга, этого он не помнит. Но когда он с хороводом доходит до бабушкиной кровати, в штанишках становится мокро. Он не помнит, что стало потом, не помнит