Свой остров - Ааду Хинт

В эту весну он увидел также, как вела себя их Лехмик. Корова захотела быка, уже с раннего утра мычала в хлеву таким голосом, что ее должны были услышать быки во всех окрестных деревнях. Как только Лехмик выпустили из хлева и она попала на пастбище, к ней тут же сбежались быки.

— Животные на своем языке тоже всё понимают, — решила бабушка.

Лехмик понеслась вперед, быки, бодаясь, — следом. Не было в их игре жалости. Кто посильнее, тот другому и утыкал в бок рога. Наконец огромный яагуматсиский бычина отогнал всех других в сторону, вскинулся на задние ноги и сделал свое дело. Другие быки, боясь подойти поближе, исходили слюной.

Когда же яагуматсиский бычина закончил свое дело, бабушка сказала:

— Благодарение господу, наделил. Теперь можно снова надеяться на телка и молоко. Как тут в войну без молока. Если есть свое молоко, голода бояться нечего.

Того, что было с Лехмик, никто не стыдился. Об этом можно было смело рассказывать всем, и бабушка тоже объяснила Лаасу — не боясь при этом его испортить, — что у животных все попроще, чем у людей. Вон Лехмик, помычала другим голосом, чем каждый день, и все деревенские быки сбежались к ней. Дело сделано, и в хлеву покой, и на пастбище.

И у котов обычаи проще людских. Их кошка котилась трижды в году и всякий раз до этого справляла свадьбы. Сбегавшиеся с округи коты орали еще более страшными голосами, чем ревели быки при виде Лехмик, дрались, шерсть летела клоками, а тех, кто послабее, но тоже осмеливался прибежать на свадьбу, царапали до крови. Все свершалось открыто, и до смерти никого не увечили.

Видно, бабушка права: люди безумнее животных. Люди вон на войне убивают друг друга сотнями и тысячами, и вовсе не из-за любви. Одна кровавая свадьба.

По слухам, немецкий Вильгельм злее русского Николая и английского короля, и есть опасение, что кровавая свадьба скоро дойдет и сюда, до Уулуранна. И, будто в подтверждение этих слухов, снова гремят и грохочут пушки в Кообассяяре, опять маму гоняют рыть окопы, не имеет значения, что в разгаре сенокос и дома грудной ребенок. Это и Лаасу доставляет заботы и неприятности. Лехмик зимой без корма не отелится и не подоится, кормить животину в ту неделю, когда мама по утрам должна бежать с лопатой в Кообассаяяре, приходится одной бабушке. Сестренка же остается дома на попечении Лааса. Кормить из соски — с этим он справляется, но ужасно противно убирать за ней. Очень она похожа на Юулу...

Когда вечером мама возвращается домой, то устраивает Лаасу взбучку. Бабушка, правда, вступается за внука, мол, не с руки парню убирать за девчонкой, но мама все-таки берет верх и ожигает Лааса прутом.

Лаас обещает исправиться, только это выше его сил. На другой вечер бабушка приходит раньше, убирает за внучкой, и Лааса минует баня, однако вечером на следующий день, когда бабушка запаздывает и в окошке показывается мамин платок, Лаас прячется в хлев. Бабушка после долгих поисков находит его там, и они оба упрашивают маму не наказывать его. Лаас признается, что его стошнило, мама опускается на скамейку и откладывает прут. На неделю-другую находят девочку-присмотрщицу, пока бабушка и мама не смогут опять оставаться дома, однако лишний рот за столом — не пустяк. Девочка эта пыллуотская Мари, из другой деревни, была по виду в том же возрасте, что и Юула. И Лаасу она тоже не нравилась, потому что, когда оставались вдвоем и сестренка спала, Лаасу начинало казаться, что Мари может захотеть поиграть с ним в ту же игру, что и Юула. Может, и не так это было и он напрасно опасался Мари, но уже наперед держался от Мари подальше и старался играть с ванатоаскими мальчишками.

Однако лучшей компанией ему, шестилетнему молчуну, была все же книга. Она только рассказывает и никогда не обидит, не обзовет его букой. Она — не «другие»... Она даже лучше бабушки, которая и добрая, и знает много историй, но книги знают их еще больше и ничего не требуют взамен. Книги рассказывали о заколдованных царевнах-лягушках, о змейках-медяницах и золотопряхах, о гадком утенке и еще многом и многом другом. В самой толстой книге, в бабушкиной Библии, есть даже история, которая могла случиться с ним и Мари. Жена Потифара (как бы Мари) соблазняла Иосифа (как бы его, Лааса) совершить грех. Но Иосиф убежал от соблазнительницы. Соблазняла ли его Мари, этого Лаас в точности сказать не мог, но себя считал кротким, и господу было бы не грех каким-то образом воздать ему, как он воздал добром кроткому Иосифу.

И господь воздает. Не ему именно, а всей их семье. Отец присылает по почте из далекой страны, которая ни на русской, ни на немецкой стороне пока еще не воевала, кучу денег, долларов, так что их семья вдруг, в сравнении с другими безземельными, оказалась довольно богатой. И еще прислал на удивление красивую открытку с видом приморского города, где над чудесным, перекинувшимся с берега на берег мостом солнце словно бы сияло золотом. Под открыткой было напечатано: «Golden Gate».

И деньги и открытка посланы на мамино имя, и мама прочла ему и бабушке, что написал отец на другой стороне открытки, потому что мама умела читать и написанное пером. Он, Лаас, еще не научился различать писаные буквы, хотя многие из них и были похожи на печатные. Отец написал, что его жизнь до сих пор была спокойной, а вот что дальше будет, этого никто не знает, потому что война теперь идет не только на земле и на море, но и в небе и глубоко под водой, и немец не смотрит, какому государству принадлежит судно, воюет оно или нет, и что город, откуда он эту открытку посылает, зовется Сан-Франциско, и что на картинке изображен узкий морской пролив, откуда суда выходят в океан, и что пролив этот называется «Golden Gate», это означает «Золотые ворота». И что его самой большой мечтой остается желание однажды вновь отыскать калитку в свой двор, открыть Золотые ворота своего дома, но что это будет не раньше, чем его величество русский царь Николай Второй одолеет проклятого немца. Что те, кто сейчас дома, всегда остаются в памяти и в сердце.