Свой остров - Ааду Хинт

Мама читает открытку, а у самой от радости глаза в слезах, читает снова, повторяет отдельные слова и прижимает потом открытку к сердцу. И бабушка и он, Лаас, тоже хотят подержать открытку, жадно впиваются глазами и ощупывают пальцами то, что находится на обеих сторонах открытки. Мама решила, что и маленькая Малль должна взглянуть на Золотые ворота, хоть она в этом ничего не смыслит и ей нельзя давать в руки открытку.

Потом мама понесла открытку в свою комнату, и так как открытка принадлежала не только ей, то она достала из сундука белоснежную скатерку, сотканную еще в девичестве, разостлала ее на комоде, поставила туда и свадебную фотографию, и так эти две карточки там на комоде рядышком и стояли, «Золотые ворота» даже чуть впереди, чтобы их могли увидеть проходившие навестить соседи. Через некоторое время мама положила «Золотые ворота» в свою коробку, где хранились фотографии отца, письма и другие самые дорогие для нее вещи. «Не то еще сглазят», — сказала бабушка. Да и не такой уж это было неправдой. Больше всего открытку разглядывал он, Лаас. Смотрел вблизи, смотрел издали, от двери, снова подходил к комоду, осторожно притрагивался кончиками пальцев, даже в руки брал, когда никого не было в комнате. И чего он только при этом не думал! Как же выглядит дорога, которая ведет к Золотым воротам? Восхищался высокими и мощными устоями, на которые опирались пролеты Золотых ворот. А то выплывал на дедушкиной лодке или, как отец, на большом пароходе под Золотыми воротами в океанский простор, сверкавший впереди на солнце золотыми искрами.

«И несутся у человека мысли, и кто может поставить на их пути заслон», — прочел он спустя многие годы фразу из «Семерых братьев»[31]. Но не только у взрослого человека — и ребячьи мысли способны парить. И он вспомнил при этом свое детство. Одно тайное желание, которое он тогда, держа в руках отцову открытку, испытал, столь тайное, что он не дал себе времени даже долго на нем задерживаться, было, чтобы слова Юулы «… только смотри никому об этом не говори...» и все, что с этим связано, развеялось, исчезло навсегда.

* * *

Как горбатый, если его не бьют по загорбку, может забыть о своем уродстве, так же и Лаас порой в школе забывал про горб, который тяготил его душу. Ведь внешне он никому в глаза не бросается. А сам Лаас был небольшого роста, едва ли не самый маленький в школе, когда мама привела его туда, но он был также и самый младший из всех. Однако невидимый для других горб он продолжал носить. Однажды на перемене его стошнило, когда какой-то проказник сунул ему под нос дохлую крысу. То же самое случилось с ним и на уроке богословия, когда учитель больно потрепал за волосы Юлиуса Уйеэлу, который, по мнению Лааса, вовсе и не был виноватым. Так как они сидели с Юлиусом рядом, то матери Лааса велели прийти в школу. Хотя она и объяснила, что у сына слабый желудок, что его порой и дома без причины рвет, учитель все же не вполне ей поверил, видимо, решил, что это Лаас таким образом вступился за Юлиуса.

Вообще-то он был в школе тихим мальчиком, который из-за своего небольшого роста на переменах терялся среди больших ребят, на уроке сидел молча и слушал учителя. Бегло читал и в уме считал не хуже других, вот только на грифельной доске вычислять и писать слова не очень получалось. Он извел несколько грифелей, прежде чем научился понимать разницу между печатными и написанными буквами.

Ему так и не нашли или не хотели искать прозвище. Одно время кое-кто называл его Пуговкой, потом Мальчик с пальчик или просто Пальчик, но ни одно из них надолго к нему не пристало.

И дома и в школе Лаас по-прежнему оставался косноязычным, но истории из рисованной Библии ему легко запоминались, и, когда учитель спрашивал, он их слово в слово пересказывал. Учителю это нравилось. Он был высокий, широкоплечий, держался прямо и ходил не сгибая коленей, словно на костылях. По своему росту и осанке он годился бы в личную царскую гвардию, но «костыли» избавили его от воинской повинности, и теперь он воевал с ребятишками, он по книжке — строчка за строчкой — следил за пересказом. Если случалось, что Лаас, рассказывая историю Лота, перескакивал с рисованной Библии на настоящую, где эта история излагалась шире — ведь Лот спал со своими дочерьми, — то учитель стучал линейкой по столу:

— О чем это ты, парень? Этого нет в книжке! Вчера ответил на пять, сегодня и тройки хватит!

В школе Лаас порой тайком, краем глаза, разглядывал очень длинную и очень красивую ученицу третьей ступени Лину Таммевялья. Большим грехом это не могло быть, потому что, подглядывая за Линой или думая о ней, он и не вспоминал про игру с Юулой. Лина казалась ему королевской дочерью, только вряд ли она замечала, что на нее украдкой поглядывает малышок. У Лины имелись и другие, уже готовившиеся к конфирмации подглядыватели. И все же в мечтаниях Лааса о Золотых воротах Лине принадлежало прочное место. Прелестная Лина была той самой красавицей, с которой он когда-нибудь проплывет под Золотыми воротами.

Большой мир вне забот и мечтаний Лааса жил своей жизнью и хоронил своих мертвых. Миллионы мужчин, ни в чем не повинных, были убиты на войне, еще больше миллионов сделались калеками. Мир сотрясался, хотя Лаас еще мало чего понимал в нем. Отчасти сотрясение это дало знать о себе и в деревенской школе Уулуранна. До сих пор царским гимном было «Боже, царя храни!», но после того, как немцы оказались не только в Кообассяяре, а даже высадились в Тагалахе и отобрали у русских Сааремаа, пришлось учителю самому, а потом и ученикам спешно выучивать немецкий императорский гимн «Deutschland, Deutschland, uber alles!»[32]. Хлопот было и с флагом, который требовалось поднять на школьном флагштоке, в военное время непросто было достать материю на флаги, особенно если они были многоцветными. Одноцветным был только красный флаг, но его время оказалось недолгим.

Менялись гимны и флаги. Царские солдаты отобрали овцу с двумя ягнятами, немцы — борова и петуха. У кого винтовки, у того и право, ни мама, ни бабушка не могли ничего поделать. У Лиды Уйеэлу ничего не