«Языковое мышление» и методы его исследования - Георгий Петрович Щедровицкий

этому принципу. Молитва, приказание, внутренняя речь — все это действительно языковые явления, но явления, относящиеся к развитой, дифференцированной его форме, и их определения нужно еще теоретически вывести из исходного. Другими словами, нужно теоретически рассмотреть развертывание языковых форм и на этом пути вывести указанные языковые проявления как развитие или модификации исходных функций отражения и коммуникации[96].

§ 28.2

В связи с определением понятий языка целесообразно определить здесь и понятие речи. Иногда последний термин употребляется как синоним языка, в других случаях — как обозначение способности производить членораздельные звуки или самой этой деятельности; в ряде случаев этим термином обозначают деятельность, включающую в себя весь комплекс процессов говорения, отражения, экспрессивного выражения, писания и т. п., чаще же — сторону этой деятельности, заключающуюся в установлении связи общения. Мы будем употреблять термин «речь» в предпоследнем смысле, то есть для обозначения самого реального явления, деятельности, включающей в себя весь комплекс процессов говорения, писания, общения, отражения, экспрессивного выражения и т. п. Соответственно, мы будем говорить о речевых выражениях, обозначая этим термином сложные речевые единицы, состоящие из более мелких осмысленных единиц и имеющие в то же время особый смысл как целое. Речевые выражения есть реальные объекты, подлежащие исследованию в различных аспектах: со стороны деятельности создания субстанциальных элементов речи, со стороны процессов отражения и общения, в плане эмоциональной окрашенности и побудительных причин речи и т. п. Языковое выражение с этой точки зрения есть абстракция, односторонне изображающая речевое выражение, есть абстрактно выделенный предмет, подлежащий исследованию только в аспекте процессов коммуникации и отражения.

§ 29

Называя отражение функциональным свойством языка, мы тем самым подчеркиваем, что это свойство не присуще субстанции языка как таковой, то есть движениям, звукам и письменным изображениям, а возникает у них только в отношении к каким-то другим явлениям, только в определенной связи. Но это означает, что, имея своей задачей исследовать какую-либо функцию языка, мы не сможем ограничиться изображением его в виде субстанции с определенными свойствами-функциями, а должны будем представить его в виде более сложного структурного целого, в виде взаимосвязи, одним из элементов которой является субстанция языка.

Когда в исходном пункте нам дано структурное целое и мы должны перейти к исследованию отдельного его элемента, но к такому исследованию, при котором этот элемент рассматривается не как простое изолированное тело, а именно как элемент целого, — понятие о функциональном свойстве этого элемента выступает как способ изолировать часть целого, вырвать ее из связи с другими частями целого, сохраняя [при этом] знание об этих связях. Наоборот, чтобы исследовать и понять какую-либо функцию, фиксированную первоначально в форме свойства выделенного предмета исследования, мы должны перейти от этого предмета к другому предмету, к взаимосвязи, элементом которого является субстанция первого предмета. И только так может быть понята какая-либо функция. Иначе говоря: исследовать определенную функцию какого-либо предмета — значит исследовать определенные связи, в которых субстанция этого предмета существует внутри какого-то структурного целого. Анализ отношений, внешних для первого предмета, оказывается в то же время анализом внутренних связей какого-то более сложного структурного целого и только в этой последней форме может быть осуществлен.

Но такой вывод заставляет нас, по существу, менять как предмет, так и способ исследования, если мы начинаем его с выделения «языка» как такового. Целое, которое мы можем выделить первоначально в качестве самостоятельного предмета исследования, — язык, рассматриваемый как субстанция с определенными свойствами, — при попытке исследования законов его функционирования и развития оказывается [в действительности не целым, а] лишь как бы элементом более сложного, «структурного» целого и должно исследоваться именно как элемент. Действительным же целостным предметом исследования оказывается это более сложное целое, его структура. Таким образом, чтобы исследовать функцию отражения языка — а без ее исследования нельзя исследовать и язык как таковой, — мы должны исследовать те связи, в которых существует субстанция языка и которые превращают ее в форму отражения. Это будет переход от собственно языка к другому, новому структурному предмету исследования, к взаимосвязи или структуре языкового мышления.

В то же время это будет тот же самый объект, который мы выделили и собирались исследовать первоначально, тот же язык, только раньше мы рассматривали его как субстанцию, несущую на себе определенные функции-свойства, а теперь будем рассматривать как взаимосвязь, как структуру, но это будет тот же самый объект. Такой переход в исследовании будет одновременно и отходом от изучения языка как такового, как фиксированной совокупности субстанциальных элементов с определенными свойствами-функциями, и углублением в изучении языка как реального явления[97].

В свете этих положений мы можем еще раз вернуться к вопросу об отношении языкового мышления и языка друг к другу. И наш заключительный вывод, на первый взгляд, может показаться парадоксальным не только с точки зрения традиционных понятий, но даже и с точки зрения наших собственных исходных соображений. Но только на первый взгляд. На деле же он является закономерным результатом исходных соображений и всего проделанного рассуждения.

Единственным реально существующим целостным объектом рассмотрения является речь (в определенном выше смысле). С точки зрения задачи эмпирического исследования мышления единственно возможным предметом является языковое мышление. «Язык» и «языковое мышление» — это разные названия для одного и того же целого, рассматриваемого именно как целое, но только с разных сторон, с разных ограниченных точек зрения, в связи с различными задачами исследования. Понятие языка возникает не в результате выделения какой-то части из языкового мышления, а в результате абстракции при рассмотрении этого целого в определенном ракурсе. С этой точки зрения понятия языка и языкового мышления являются абсолютно равноправными: и то и другое есть абстракции, складывающиеся при рассмотрении исследуемого целого в различных ракурсах. Однако в плане нашей исходной задачи — в плане вычленения и исследования мышления как такового — «языковое мышление» является более удобным предметом рассмотрения.

§ 29.1

В этой связи надо заметить, что понятия «язык» и «языковое мышление» могут употребляться и употребляются нами в двух различных смыслах: во-первых, язык может рассматриваться как самостоятельный предмет, как сложное целое, состоящее из субстанции с двумя свойствами-функциями — отражения и коммуникации; тогда языковое мышление выступает как сторона языка, как его функция. Во-вторых, языковое мышление рассматривается как самостоятельный предмет, как сложная взаимосвязь двух элементов — действительности и субстанции знаков; тогда субстанция языка выступает как элемент этой взаимосвязи, а сам язык — как определенный момент, как сторона языкового мышления. В зависимости от того, что является предметом нашего исследования: язык как таковой или взаимосвязь языкового мышления, мы употребляем понятия языка и языкового мышления в том или ином смысле.

VI.