Искатели приключений - Кирилл Константинович Андреев

была самая жестокая зима в жизни Стивенсона. Он верил в свою звезду, но не верил в то, что будет жить. Он писал Колвинам эгоистичные блестящие интимные письма, но так болел душевно и физически, что ему казалось, что он уже старик. Он написал полную патетического отчаяния поэму «Обреченный югу» и любил повторять строчку оттуда: «О Медея, убей меня или верни мне мою юность!»

«Если бы вы могли видеть луну вчера ночью! — писал он из Ментоны. — Она была как преображенный солнечный свет — такая же чистая и зрелая. Каждая вещь в ее свете казалась преображенной... Первые фиалки — маленькие цветы, которые слаще для сердца и дыхания, чем все вина Европы. Они поют, как мартовский черный дрозд...»

В этот год Стивенсон начал свою героическую жизненную битву. Трудно поверить, что человек, проживший всего сорок четыре года и половину этой жизни проведший в постели, пораженный жестокой болезнью, оставил нам в наследство собрание сочинений, состоящее из тридцати томов!

Проездом он задержался на несколько дней в Париже. В Эдинбург он вернулся в фантастическом синем плаще с застежкой в виде змеи — в стиле 1830 — 1840 годов. Он всегда был франтом, и не забудем, что ему было только двадцать три года! Он был весел и «беззаботен, как маргаритка». В Лондоне его избрали членом аристократического клуба «Севил» — «третьим шотландцем после Вальтера Скотта и Томаса Карлейла»! Некоторые его очерки и наброски были напечатаны, и он получил за них деньги — первые деньги, заработанные им в жизни. Он имел теперь полное право называть себя автором, хотя подписывался не полным именем, а тремя буквами: Р. Л. С.

У него не было ни братьев, ни сестер, и он бесконечно нуждался в друзьях, которые могли бы не только гулять с ним или плавать в байдарке — а это был его излюбленный вид спорта, — но и разделить литературные горести и радости. Профессор Дженкин, миссис Ситуэлл и Сидни Колвин были его первыми руководителями, но год спустя в эдинбургском госпитале он встретился с английским поэтом-романтиком Хенли, который стал его другом на всю жизнь.

Хенли был настоящим большим поэтом. Он потерял одну ногу, пораженную туберкулезом, и приехал в Эдинбург, надеясь, что всемирно известный врач Листер, позже получивший за свои заслуги перед народами всего мира титул лорда, поможет ему сохранить вторую ногу. Редактор журнала, он любил вводить в литературу молодых писателей, еще не имеющих громкого имени, и много помогал начинающим. Поэтому он очень обрадовался, когда Стивенсон навестил его в госпитале.

Войдя в палату, Луис увидел веселого рыжебородого гиганта, который приветствовал его ревом, похожим на львиное рычание. Завязался непринужденный разговор. В палате, кроме Хенли, лежали два мальчика. Каково же было их удивление, когда они услышали, что двое совершенно взрослых серьезных мужчин говорят о пиратах!

Хенли пробыл в госпитале восемнадцать месяцев, и все это время друзья не расставались. Наконец он смог вставать. Луис помог ему спуститься с лестницы и усадил в коляску. Был самый разгар весны. Казалось, вся страна обезумела от зелени. Дороги были осыпаны вишневым цветом, а леса стали пестрыми; темные стволы старых елей и их зимние иглы сдавались под натиском неукротимых свежих побегов. Небо было неестественно синим, как на выставленных в окнах магазинов дешевых олеографиях, на которых были изображены древние шотландские короли.

Настала пора водного спорта. Группа мальчиков, собравшихся на острове Грамонд, на берегу Фирт-оф-Форта, видела в свои подзорные трубы, как две байдарки, попавшие в жестокие объятия ветра, безуспешно боролись с волнами около острова Грантон. Вода захлестывала утлые скорлупки, но их экипаж отличался неукротимым упорством!

Наконец байдарки вышли на чистую воду и пристали к берегу. Первым на берег спустился очень бледный, очень высокий, худой человек в бархатной куртке, с длинными черными волосами и темными, широко расставленными глазами. Казалось, что он состоит из одного только профиля. Было удивительно, как это ветер не сорвал у суденышка парус, и невероятно, что экипаж смог провести его между кипящими рифами и черными скалами. У зрителей сердце замирало от ужаса, а высокий черноволосый человек весело спросил:

— Скажите, какие дикари населяют этот остров?

— Забудьте вашего Робинзона Крузо, — с важной рассудительностью ответил один из мальчиков. — На острове нет населения, а дикари трлько что прибыли сюда на байдарках! Здесь нет никаких диких, кроме вас!..

В это лето Луис вместе со своим двоюродным братом, с которым очень дружил, поселился в деревушке Барбизон в лесу Фонтенебло, вблизи Парижа. Они жили в «художественной казарме», которую содержал весельчак «папаша Сирон». Гостиница эта была открыта для странников в любое время дня и ночи. Утром кофе и молоко подавались прямо в лесу. Для желающих был погребок, где не переводились вино и пиво. В спальнях пахло травой и лесом, и голуби влетали в открытые окна. Рядом была река Луанг, заросшая лилиями и кувшинками, поросшая по берегам ивами и тополями. Жили дружной семьей с целой колонией молодых художников — англичан, американцев, французов, скандинавов, итальянцев, испанцев. Единственным шотландцем среди них был сэр Уолтер Симпсон, который учился в Эдинбургском университете вместе с Луисом, сын знаменитого врача Джемса Симпсона, подарившего миру хлороформ. Это было веселое, сумасшедшее лето. Молодежь устраивала карнавальные представления, танцы с маскарадами, факельные шествия...

Зима, проведенная в Эдинбурге, была посвящена литературе, а следующим летом Луис и Уолтер неожиданно решили совершить не совсем обычное путешествие: на байдарках они должны были проплыть по рекам и каналам всей Бельгии и Северной Франции и снова провести несколько месяцев в Барбизоне.

Друзья были полной противоположностью. Стивенсон — быстрый, порывистый, капризный, своенравный. Он плыл на байдарке «Аретуза». Симпсон — спокойный, осмотрительный, медлительный, сердечный. Он плыл на «Сигарете». Они удивительно дополняли друг друга... Об этом плавании по водяным дорогам Бельгии и Франции Роберт Луис Стивенсон написал свою первую книгу: «Путешествие внутрь страны».

Если бы Луис не вел дневника, то в памяти остались бы только нестерпимый блеск воды, похожий на кипящее, но холодное расплавленное золото, ослепительная зелень по берегам — то нежная, то суровая, — поразивший их воображение бык на берегу с совершенно белой головой... Французских крестьян и содержателей придорожных гостиниц немало удивляла эта странная пара. Живописные лохмотья, в которые картинно драпировался Луис, заставляли предполагать в путешественниках странствующих коробейников. В богатые гостиницы их обычно не пускали или кормили на кухне, куда они входили с черного хода. Но в бедных трактирах для крестьян и рабочего люда их