Пять ударов в минуту - Амалия Мо

В день слушания зал был переполнен. Верховные не любили публичности, но такие дела всегда притягивали слишком много взглядов — удобный повод напомнить всем, что даже первокровные не неприкосновенны.

Когда двери распахнулись, я сразу понял, что это она. Лидию ввели под конвоем, в наручниках, с опущенной головой. Волосы скрывали лицо, плечи были ссутулены, движения — осторожные, выверенные. Она не смотрела ни на Верховных, ни на публику, ни в мою сторону.

Сыграно было безупречно. Для твари, осушившей человека, она выглядела, словно сама была жертвой.

В ней не было паники, не было истерики, не было даже сопротивления. Только покорность, которая вызывала жалость у тех, кто хотел её испытывать. Я смотрел на неё и понимал: если бы не знал правды, мог бы поверить.

Её усадили на место подсудимой. Лидия ещё ниже опустила голову, сцепив пальцы на коленях, будто старалась занять как можно меньше места.

Защита продолжала настаивать на версии с веществами в крови. На том, что она была не в себе. Что контроль был утрачен. Что трагедия — стечение обстоятельств. Я слушал и чувствовал, как внутри поднимается глухая, тяжёлая ярость. Они говорили о ней, как о жертве, а о Майлзе, как о виновном.

Когда меня вызвали для дачи показаний, я встал без колебаний. Рассказал всё, что видел. Как увидел Майлза без сознания и Лидию рядом. Как пытался спасти его, но не успел. Рассказал, что они встречались, что часто видел их вместе. И как настоял, чтобы они расстались, потому что боялся, что Лидия использует его.

Пока я говорил, смотрел только на неё. Всё ждал, что она поднимет глаза, что в них промелькнёт сочувствие. Но всё тщетно… Лишь когда я вернулся на своё место, я поймал её взгляд. Быстрый, скользящий, совершенно спокойный. В нём не было ни раскаяния, ни страха. Лишь холодное понимание происходящего.

Тогда я окончательно убедился: Лидия Морвель знала, что делает. И знала, как именно нужно выглядеть, чтобы другие усомнились.

Перед тем как Верховные удалились для вынесения приговора, ей дали слово. Она поднялась медленно, будто каждое движение давалось с трудом, и так и не подняла головы. Плечи дрогнули, дыхание сбилось, и тишину прорезал тихий, сдавленный всхлип.

— Я… — голос сорвался, она замолчала, собираясь с силами. — Я не хотела. Клянусь. Если бы могла вернуть всё назад…

Слёзы закапали на сцепленные пальцы, и это было сыграно безупречно. Ни одного лишнего слова. Ни одного взгляда в зал. Только сломанный голос и образ девушки, которая не выдержала пережитого.

Её оправдали с формулировкой: «утрата контроля вследствие внешнего воздействия». Первокровная в таком юном возрасте якобы не знала, что есть вещи, способные лишить её контроля.

Верховные единогласно признали, что в крови Лидии Морвель действительно были обнаружены вещества, способные повлиять на сознание, и что в момент инцидента она не могла в полной мере осознавать свои действия. Ответственность за произошедшее была квалифицирована как трагическое стечение обстоятельств, не имеющее признаков умысла.

Майлз лежал под землёй, а её оправдали… Из-за связей. Из-за громкой фамилии. Из-за того, что она выглядела несчастной.

С того момента для меня она перестала быть просто опасной. Она стала той, кого нельзя оставлять без контроля. Той, что однажды снова проголодается.

И если я не смог защитить друга, то больше такой ошибки повторять не собирался.

Я понял, что если хочу хоть что-то изменить, то должен оказаться по ту сторону стола, где принимают решения. Верховные не должны прикрывать себе подобных. Они обязаны стоять на стороне людей, а не тех, кто пользуется ими.

Магистратура стала первым этапом пути, потом была аспирантура. Я доучился с отличием. Меня ставили в пример, мной гордились коллеги и преподаватели, предлагали остаться преподавать. Но мои планы были неизменны.

После защиты меня приняли в храм Мивеи. Не сразу на высокую должность — сначала секретарём Верховного Йена. Ему тогда уже было за шестьдесят, и он ценил не амбиции, а память, аккуратность и умение молчать. Я смотрел, как формируются решения, как удобно слово «целесообразность» подменяет собой справедливость, и всё больше приходил к выводу, что обязан изменить устоявшееся общество.

Именно так я познакомился с Юриэль. Она только вступила в должность Верховной служительницы в храме исцеления — собранная, холодная, без показного сочувствия. Мы быстро нашли общий язык. Нас объединяло одно — понимание, что система больна, и лечить её придётся изнутри, даже если это займёт годы.

Но было то, что раз за разом возвращало меня в прошлое.

Лидия Морвель.

После смерти Майлза она исчезла, будто её никогда и не было. Пару лет я не слышал о ней ничего, надеялся, что змея сдохла где-нибудь. Но потом она вернулась, как феникс, восставший из пепла.

Только репутация у неё была уже не просто запятнана — изуродована. Пришлось нанять людей, которые рассказали о том, где она была и чем жила.

Выяснилось, что год она провела в исправительном лагере для первокровных. Потом поселилась в городе неподалёку от столицы и каждый вечер проводила в баре. Не напивалась, просто сидела, держа полную кружку и уходя так и не сделав глотка. Так прошёл ещё один год.

А за ним знакомство с Трейси. Ещё одной первокровной тварью из обеспеченной семьи. Вместе они перебрались обратно в Ноктилию, жили вдвоём, тусовались. В этой главе своей жизни Лидия предпочла жить на полную, словно она не была убийцей. Здесь я уже мог лично за ней следить.

Опасался, что рано или поздно она снова сорвётся и нападёт на человека. Но кроме танцев в клубах и знакомства с мужчинами, она не делала ничего, словно чувствовала, что за ней наблюдают.

А потом случилось то, чего я не ожидал. В один из дней, когда я следил за ней, она выехала из города и отправилась на кладбище. На то самое, где был похоронен Майлз. Змея выбрала вечернее время, чтобы наверняка там ни с кем не встретиться.

Я застал её сидящей у могилы. Она говорила с парнем, которого убила. Просила прощения и давилась слезами.

Стоя в стороне, я чувствовал, как внутри поднимается старая, глухая боль, перемешанная с яростью. Она не имела права быть здесь. Не имела права сидеть у его могилы, не имела права плакать, будто тоже что-то потеряла.

Не выдержав, я подошёл к ней и схватил за руку, заставляя подняться. Змея не ожидала меня увидеть, испуганно распахнула глаза и принялась вертеть головой в поисках… не знаю, может спасения.

Она пошатнулась, попыталась вырваться,