Официантка для Босса - Никки Зима

— А пижама ничего — удобная.

— Да, это точно. Жаль дед не успел поносить. Умер.

Волков ведет бровью, но молчит, смотрит на меня внимательно.

— Садись, — говорю я, подходя к бушкиному самовару, — сейчас будем лечить нервы. Деревенская ароматерапия.

Разжигаю шишки. Самовар начинает потихоньку потягивать, наполняя кухню уютным урчанием закипающей воды, которое не заменит никакой электрический чайник.

Достаю из полотняного мешочка деревенский фирменный сбор — мята, клюква со смородиновым листом, собранный соседкой и подаренный мне в первый же вечер.

— Что это?

— Это, — объявляю я, засыпая заварку в заварочный чайник, — сыворотка правды. Натюр-продукт. Все по-честному. В отличие от твоего кофе в небоскрёбах, где даже стаканчик пахнет поддельными обещаниями.

Наливаю ему первую кружку. Золотистый напиток дымится, разнося по кухне аромат лета.

— Пей. Первая чашка — чтобы отогреться. Вторая... — я прищуриваюсь, — чтобы язык развязался. У нас тут, понимаешь, традиция: за самоваром врать нельзя. Бабушка с того света сразу видит.

Он осторожно пригубливает. Лицо его выражает лёгкое удивление.

— Да, не элитный чай, — киваю я, — зато настоящий.

— Блин, это очень вкусно! Варенья бы!

Он делает ещё один глоток, и я вижу, как плечи его понемногу расслабляются.

Самовар ноет, поет свою неторопливую деревенскую песню, а аромат мяты и лесных трав висит в воздухе, словно живой дух уюта и приятного вечера.

— Признавайся, — говорю я, подливая ему ещё чаю, — чувствуешь, как заскорузлая городская душа потихоньку оттаивает? Это смородиновый лист действует. Он, кстати, не только простуду лечит, но и чванство с высокомерием выводит. Проверено. Чувствуешь?

Он смотрит на свою кружку, потом на меня. В его глазах уже не шок, а какое-то новое, непривычное выражение.

— У вас тут... — он начинает и замолкает, будто подбирая слова, к которым не привык,

— Что тут у нас? — наклоняю голову.

— У вас тут. Всё как-то по-настоящему.

— Неужели?

— Да! Я не думал, что мне в старом деревенском доме может быть так уютно…

Глава 33 Ночь откровений ч2

— Даже без виски и коньяка.

— Ага, всё верно, — усмехаюсь я, — самовар, чтобы душа прямая была. Травы, чтобы сердце мягче. И полное отсутствие коньяка, чтобы речи были трезвые. Говори, Волков, что привело тебя в мою глушь, кроме желания получить наследство? Есть ли в жизни что-то настоящее у тебя кроме денег?

Понимаю, что его фраза про «настоящее» будто спичкой чиркнула о сухую солому внутри меня. Всё, что копилось неделями, вырывается наружу.

— Да у меня всё настоящее, что ты сразу нападать-то, Алин.

— А я думаю, что не всё.

— Как так-то? Объясни, я не понимаю, о чём ты.

— У тебя мало настоящего, Волков. Хочешь знать, что у вас, у мажоров, по-настоящему?

Мой голос звенит, как молот кузнеца на наковальне.

— Ну…

— Лицемерие! А ещё завышенное чувство собственной важности. Вы в них купаетесь с детства.

Он опускает глаза, пытаясь осмыслить услышанное.

— Ты думаешь, я не видела, как ты высокомерно вначале посмотрел на самовар? На этот дом? Я каждый твой взгляд видела! Снисходительный такой, свысока! А сейчас говоришь, что «уютно»?

Я тычу пальцем в его пижаму с уточками.

— Ты в ней смешной. А знаешь, почему терпишь? Потому что я сейчас — твой последний шанс. А обычно ты с такими, как я, на языке денег разговариваешь, думаешь, что всех можно купить! А со мной у тебя не выгорело!

Мне не хватает воздуха. Самовар шипит, словно подливая масла в огонь.

— Вы все в своих стеклянных башнях играете в какую-то игру! Люди для вас — пешки! Чувства — разменная монета! Вы надеваете маски успешных, добрых, воспитанных, а внутри… пустота! Одно желание делать себе любимому хорошо. Мне, мне, мне, мне. Волков, посмотри, на кого ты похож?

Я останавливаюсь, чтобы перевести дух. Грудь вздымается.

— И самое мерзкое… что все вокруг вас вам поддакивают и подлизывают. Вы заставляете всех вокруг играть по своим правилам! Притворяться, лгать, улыбаться по вашему требованию! Волков, знай, это всё не по мне. Мне противно было каждый день вставать и надевать маску счастливой невесты, которую все считают охотницей за деньгами!

Я смотрю на него, и вдруг вся злость сменяется горькой усталостью.

— А знаешь, что здесь по-настоящему? Возможность не врать. Вот сидишь ты в дурацкой пижаме, а я в старом халате. И могу позволить себе говорить тебе правду. Ты выглядишь в ней как кретин!

Сижу, дышу на эмоциях, как загнанная лошадь. Волков же растерянно смотрит себе на грудь, гладит уточек:

— Да? А мне нравится…

Он поднимает голову и, гад, сволочь, скотина, очень обаятельно и устало улыбается. Смотрит на меня, в его глазах — ни злости, ни обиды. Одна усталость. И в этой тишине, пахнущей травами и старым деревом, моя злость вдруг сдувается, как проткнутый спицей воздушный шарик.

— А знаешь… — он миролюбиво обращается ко мне, — вон там щебечет птица. Слышишь? Это бесплатный концерт. Я давно о таком мечтал. В ресторанах, где за один вечер счёт на полмиллиона выставляют, такого нет. Музыка там громкая, а поговорить нельзя. Вот как сейчас мы с тобой.

Поворачивается к окну, облокачиваясь о подоконник, делая ещё один глоток.

— Можно добавки?

И, не дожидаясь ответа, продолжает:

— А вон звёзды… Господи, когда я в последний раз в Москве звёзды видел? Только свет от неоновых вывесок. А здесь — вот они, все до одной, как будто кто-то горсть бриллиантовой крошки по чёрному бархату рассыпал.

— Наслаждайся! Бесплатно, кстати.

— Я в плену у твоей деревни. Нет, серьёзно.

Голос его звучит искренне. Я смотрю на него, на этого «пленного» миллиардера в уточках, и не могу сдержать улыбки.

— И запах… Пахнет ночной фиалкой и мокрой после дождя землёй. Самыми дорогими духами не повторить. Потому что это — правда. А мы в своих стерильных особняках и пентхаусах даже дышать по-настоящему разучились. Кондиционеры, очистители… Воздух, как из аптеки, мёртвый.

Подхожу к столу, беру свою кружку.

— Вот это… этот бабушкин дом, этот чай, который пахнет летом, птицы, звёзды, этот до смерти заезженный патефон бабушки — это и есть моё богатство. И, заметь, ни отнять, ни купить за твои миллионы нельзя. Оно просто есть. А ты там, в своём стеклянном небоскрёбе, холодный, одинокий, надутый собственным превосходством, как этот самовар до того, как я его растопила.

Я делаю глоток, смотрю на него поверх края кружки.

— Ну что, Волков? Что молчишь? Я рада, что ты это видишь и чувствуешь. Когда тебе ещё такое выпадет с твоими корпорациями, финансами, наследствами?

Он