Моя мама – уборщица - Чжан Сяомань

– Тебя выкармливали, будто двух ребятишек сразу.

У матери моей воспоминания живые, бурные и неизгладимые. Просто ей все никак не подворачивалась возможность вплоть до того момента дать им волю. Сквозь время и боль мы, мать и дочь, нашли единение. Думаю, что бабушку охватило сильное негодование и отчаяние от содеянного матерью. Вот она и предпочла оставить этот мир. Слезы матери меня не на шутку встревожили. Рана, связанная с самоубийством бабушки, не заживет никогда. Вот и приходится нам всей семьей жить этой болью.

За семь лет до этой беседы, в ту пору, когда я собралась замуж, мать была резко против моего избранника. Моим любимым оказался не человек с Шэньси, не человек обеспеченный, а такой же, как я, «решатель задачек с деревни»[52], к тому же человек с художественными наклонностями, склонный к нереалистичным и неприбыльным занятиям. Мать безостановочно жаловалась родственником на то, насколько ее дочь получилась «не такой», как следовало. Мать тогда неоднократно делала мне недвусмысленные намеки, пересказывая из раза в раз историю, героиней которой стала я сама. Главная тема сюжета – «Непутевая дочь, вдали от семьи выскочившая за неудачника, и безутешная мать».

Летом 2012 года родители устроились вместе работать на угольную шахту в районе города Ханьчэн. Во вторую половину летних каникул в университете я съездила на поезде из Чанша в Хунани до Сианя, потом три часа проехала автостопом до уездного центра и, наконец, села на маршрутку за пять юаней, которая доставляла людей до рудника. Я провела с родителями неделю.

Мать и отец жили в бараке по центру склона. Там устроили домики с голубыми кровлями из профнастила и стенами из цементных кирпичей. У родителей было две комнатки, одна – жилая, другая – кухня. Местный воздух был очень грязный. Лица и тела людей вечно покрывала зола. В помещениях не было ни капли белизны. Пододеяльники и простыни были черными как смоль, а на дне стаканов виднелся угольный осадок. Возвращавшиеся с работы шахтеры всегда проходили мимо нашего барака. Они были с ног до головы черными, только глаза блестели. Они все звали друг друга «черными чертями». Да и я сама обратилась в «черныша». Я была буквально пропитана пылью. Рабочие в шутку говорили родителям:

– Вы поосторожнее, а то вашу студенточку злые волки скушают.

Мне было страшно, и я старалась не удаляться от матери. Что бы она ни делала – я увязывалась за ней.

Вместе с матерью мы ходили в горы собирать сычуаньский перец. Вершины рудника венчали низенькие рощицы желтодревесников. На летние каникулы как раз пришлась пора созревания плодов. Мать тратила часть дня – с полдника до ужина – на сбор сычуаньского перца, который продавала местным крестьянам. За один раз можно было заработать 20–30 юаней. Я была у матери на подхвате. Одолевали мы подъем, добирались до желтоземного плато и принимались собирать походившие на мелкие фасолины округлые гладкие перчинки. За сбором сычуаньского перца часто колешь руки, но я все равно с готовностью присоединялась к матери. Так я избегала удушливой золы, витавшей над месторождением. От попыток людей выжать из земли последние соки вся гора была испещрена угольными ямами. То и дело на пути нам попадались огромные впадины. Чтобы не упасть, мы с матерью передвигались осторожно, рука об руку. Тогда мы стали почти подругами. Она спрашивала меня, как дела в универе, расчесывала мне волосы и даже интересовалась, нет ли мальчиков, которые мне нравятся. Не раз мы ходили в гору просто для того, чтобы посмотреть на мутно-желтые воды Хуанхэ, которые выглядели особенно покойно в свете клонившегося к горизонту солнца, походившего на яичный желток.

Однажды утром мы услышали, как плакала тетушка за соседней стенкой. Женщина эта была, как и мы, из Шаннаня. Она жила с мужем. Пока тот спускался в шахты, жена занималась хозяйством. До всего этого тетушка, торопясь вместе с мужем на рейсовый автобус в родной деревне, пострадала в результате ДТП. Пришлось сделать пять операций, прежде чем она кое-как встала на ноги. Мать поинтересовалась у тетушки, что случилось. Тетушка рассказала, что ее дочь учится в Хунаньском университете. Доучилась до третьего курса – и выскочила замуж за паренька из бедной семьи, родила ему сына и дочь. Дочь с мужем погостили у них на шахте несколько дней. Только уехали. Видя, как тяжко приходится дочери, тетушка не удержалась и всучила ей красный конверт с 1000 юаней. Проводив дочь с зятем, тетушка убирала постели и вдруг обнаружила, что дочь украдкой запихнула конверт с деньгами под подушку. Тетушка захлебывалась от слез, и мать никак не могла ее утешить. Прознав, что я тоже учусь в Хунани, дама сквозь рыдания предостерегла мать от того, чтобы дочь искала себе мужа вдалеке от родного дома. Мать крепко обняла тетушку. Я же стояла и смотрела на эту душераздирающую сцену.

Ранним утром следующего дня настал и мой черед уезжать с прииска. Мать проводила меня. Мы спешили, поэтому она дала мне идти впереди, а сама плелась сзади с сушеным сычуаньским перцем. Она меня запихнула в автобус, заодно наступив мне на мизинец правой ноги, который сразу отозвался болью. С этим крайне неприятным ощущением поехала я прочь от шахты, бросая мать в нечистом месте. И разрыдалась в тот момент, сама не знаю от чего.

После того как у меня завязались романтические отношения, мы с матерью разошлись на продолжительное время. Я боялась навлечь на себя раздражение и старалась поменьше распространяться о личной жизни в Шэньчжэне, докладывая обо всем хорошем и скрывая все дурное. Мать оставалась у себя, у подножия гор в Шаншане, я – у себя, в Шэньчжэне. На таком большом расстоянии нас взаимно не касалось то, что происходило у другой стороны.

И вот мать поселилась с нами в Шэньчжэне. Не знаю, как так получилось, но палец, который мать мне расплющила в том году, как-то сам собой пришел в норму. Только мизинец так и не распрямился, а чувствительность в нем не восстановилась. Однако, когда я поведала об этом обстоятельстве матери, та все никак не хотела признать свое участие в моей травме. В ее воспоминаниях осталась только та «скорбящая мать», у которой дочь укатила с мужем в далекую Хунань накануне моего отъезда. Моя мать будто обнаружила в этой сценке предостережение на случай будущего замужества собственной дочери.

Полагаю, что мать, помимо моего отклонения от ее «расчетливых» планов, поначалу противостояла