История римских императоров от Августа до Константина. Том 7. Пролог к кризису III века - Жан-Батист Кревье

Он все еще был в Никомедии 4 апреля, в день своего рождения, который отметил зрелищем, весьма неподобающим, как замечает Дион, для радостного торжества. Он устроил бой гладиаторов, добавив к этому и без того жестокому развлечению новую степень жестокости; ибо когда один гладиатор, видя себя побежденным, попросил у него пощады, он ответил: «Обратись к своему противнику; мне не позволено спасти тебя». Победитель, который, возможно, пощадил бы поверженного врага, оказался милосерднее императора и убил несчастного.

Затем он отправился на войну с парфянами и прибыл в Антиохию. Его истинным мотивом в этой войне была лишь тщеславная слава получить имя «Парфянский» и хвастаться покорением Востока. Для начала войны ему нужен был предлог, ведь парфяне и не думали нападать на него. Он жаловался, что парфянский царь дает убежище на своих землях двум важным перебежчикам, которых следовало выдать, – Тиридату и Антиоху. Мы мало знаем о Тиридате и совершенно не ведаем его истории: лишь то, что он был сыном Вологеза, царя Армении, и что именно он был восстановлен Макрином на престоле своего отца. Антиох же был авантюристом, киликийцем по происхождению, сначала изображавшим философа-киника, но даже в этом качестве сумевшим послужить императорам, которых сопровождал в армии. В краях, где холод сковывал солдат и повергал их в уныние, закаленный киник бросался в снег, валялся в нем и своим примером воодушевлял войска. Он был щедро вознагражден за свои услуги Севером и самим Каракаллой. Разбогатев, он бросил суму и посох Диогена; новая судьба вскружила ему голову, и, видимо, он задумал честолюбивый план, для исполнения которого вступил в союз с Тиридатом. Успех не оправдал их ожиданий, и они отправились искать спасения в Парфянской империи.

Итак, Каракалла высокомерно требовал выдачи этих перебежчиков, угрожая войной в случае отказа. Он выбрал удачный момент. Вологеза, царь парфян, только что умер, и его два сына оспаривали корону: это время было благоприятным для нападения на империю, ослабленную междоусобицей. Действительно, Артабан, который тогда же или вскоре после одержал победу над братом, испугался угроз римского императора: он выдал ему Тиридата и Антиоха и получил за это мир.

Абгар, царь Эдессы, был союзником римлян, поскольку, как я уже отмечал, его подданные-осроены сражались в армии Каракаллы против германцев; но для этого вероломного императора не было ничего святого. Он пригласил Абгара прибыть к нему в Антиохию, и когда тот оказался в его власти, приказал заковать его в цепи. Так он подчинил Осроену, лишенную царя, и есть основания полагать, что она тогда стала римской провинцией. Впрочем, здесь остаются некоторые затруднения, касательно которых можно обратиться к г-ну де Тиллемону [8].

Каракалла поступил с царем Армении так же, как с царем Эдессы. Мы видели, что при Севере в Армении правил некий Вологеза, сын Санатрука: возможно, это был тот же самый, который, поссорившись с сыновьями, был вызван Каракаллой под предлогом примирения, в котором римский император хотел выступить посредником и судьей. Царь Армении явился с детьми к императору без всякого подозрения, и все они были схвачены. Но Армения была сильнее Осроены, и склонить ее под ярмо оказалось не так просто: армяне взялись за оружие, чтобы отомстить за своего царя и защитить свою свободу; а жалкий Феокрит, о котором я говорил, посланный против них во главе армии, был разбит и отброшен с огромными потерями. Таким образом, Каракалла не извлек из своего вероломства ничего, кроме заслуженного позора и всеобщего недоверия, которое он вызвал; но подобные последствия мало трогали такую душу, как его.

Напротив, он гордился своими успехами и превозносил тяготы, перенесенные им в стольких войнах, которые он, впрочем, завершил, не покидая Антиохии и предаваясь всем удовольствиям этого сладострастного города. Он даже использовал это как повод для нападок на сенат, которому писал, подобно Калигуле, письма, полные упреков за то, что сенаторы вели мягкую и удобную жизнь и даже исполняли свои спокойные обязанности небрежно, в то время как их император в далеком походе преодолевал труды и опасности.

Для Каракаллы было недостаточно проявлять коварство по отношению к иностранным царям и принцам, если он не направлял свой отвратительный талант против собственных подданных; и глубокое почтение, которое он выказывал к памяти Александра, не смогло защитить от последствий его низкой и жестокой мести город Александрию, основанный этим завоевателем. Правда, александрийцы, народ ветреный и насмешливый, навлекли на себя его гнев злыми шутками. Они любили, как говорит Геродиан, потешаться за счет своих правителей; и часто рисковали, отпуская в их адрес якобы остроумные шутки, которые им самим казались изящными, но которые оставляли глубокую рану в сердцах оскорбленных: а известно, что в этом отношении ничто не ранит так сильно, как правда. Так, намекая на ненависть Этеокла и Полиника, пример которой возродился в Каракалле и Гете, они присвоили Юлии, матери последних, имя Иокасты. Они высмеивали тщеславие Каракаллы, который, будучи малорослым и дурно сложенным, и не имея никаких военных заслуг, сравнивал себя, с одной стороны, с Ахиллом, самым красивым и храбрым из греков; а с другой – с Александром, величайшим из героев. Каракалла дал им повод раскаяться в этой вольности и решил заставить их искупить ее кровью. Он начал с того, что обманул их.

Он объявил, что намерен посетить самый прекрасный памятник, сохранившийся от славы Александра, и лично воздать почести богу Серапису. Александрийцы, никоим образом не думая о поводах, которые они дали ему для ненависти, польстились честью, которую император хотел оказать их городу, и приготовились встретить его с радостью и великолепием. Когда он прибыл, бесчисленная толпа вышла ему навстречу: музыка, благовония, иллюминации, цветы и венки – всё было расточено в изобилии.

Каракалла позаботился поддержать их заблуждение. Он сначала направился в храм Сераписа, где принес гекатомбы и сжег на алтаре огромное количество ладана. Оттуда он перешел к гробнице Александра и, сняв с себя императорскую одежду пурпурного цвета, пояс, украшенный драгоценными камнями, и драгоценные кольца, которые носил на пальцах, возложил все эти украшения на гроб героя.

Все эти благовидные поступки скрывали мрачный замысел истребить жителей Александрии. В том, как он это осуществил, есть некоторые расхождения между Дионом и Геродианом, которые, однако, можно согласовать. Достаточно дополнить одного другим. Согласно Геродиану, Каракалла притворился, что хочет сформировать александрийскую фалангу, как уже сделал с македонской; и под этим предлогом собрал на равнине за стенами всю молодежь города, после чего его солдаты окружили и перебили их. Дион, который не упоминает об этой казни, рассказывает, что Каракалла сначала велел зарезать знатнейших граждан, которые явились к нему с самыми священными религиозными символами и которых он милостиво принял и допустил к своему столу; затем его армия рассыпалась по всему городу, куда стеклось бесчисленное множество иностранцев, и беспощадно убивала всех, кто находился в домах; ибо все получили приказ не выходить на улицу, а улицы и площади были заняты войсками. Резня была столь ужасна, и пролилось столько крови, что Каракалла, как бы ни был он чужд чувствам стыда и жалости, не осмелился сообщить сенату число погибших. Он написал, что неважно знать имена и количество тех, кто потерял жизнь, потому что все они заслуживали одинаковой участи. Тела были сброшены в глубокие рвы, чтобы их нельзя было сосчитать и таким образом точно оценить масштабы катастрофы. Даже некоторые из тех, кто прибыл с императором, погибли в этой ужасной бойне, которая длилась несколько дней и ночей и где хаос достиг крайней степени из-за спешки, ярости, темноты и сопротивления самых отважных александрийцев. Автор этой кровавой резни созерцал ее, как приятное зрелище, с высоты храма Сераписа, откуда время от времени посылал приказы, подстегивающие жестокость убийц. Он достойно завершил трагедию, посвятив в храме бога кинжал, которым убил своего брата.

Легко догадаться, что разграбление Александрии сопровождало