Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

той самой, которую я в июне брал под расписку и вернул в срок, и которую она теперь принесла обратно уже насовсем, в подарок, и при этом отдельно отметила, что расписку не рвёт.

Потом пришла Верка.

Верка пришла с мужем, что было неожиданно: Гошка Тюрин в такие места не ходит. Он посидел двадцать минут, выпил одну, выговорил «совет да любовь» и ушёл, а Верка осталась и помогала на кухне, и с тёткой Нюрой они разговаривали как свои.

Ганины пришли часа в четыре.

Нина принесла что-то в бумаге, а Веник — бутылку вина, купленную, судя по всему, в райцентре и явно не ту, какую покупают в таких случаях.

Он поздравил меня очень обстоятельно.

— Пётр Сергеевич, я вас поздравляю. Я, правда, не вполне понимаю процедуру.

— Какую процедуру?

— Сегодняшнюю. — Он поправил очки. — Я так понял, что заявление в загс вы ещё не подавали. То есть юридически ничего не произошло.

За столом стало тихо.

— Не произошло, — согласился я.

— Тогда что произошло?

— Сговорились.

— И это обязывает?

— Обязывает.

Веник подумал.

— А чем оно обеспечено? — спросил он.

Тётя Нюра, которая всё это слушала от печки, поставила ухват и посмотрела на него с большим интересом.

— Словом, — сказала она.

— Понятно, — отозвался Ганин.

И записал бы, наверное, если бы Нина не взяла его под руку.

Под окнами часа в три собрались пацаны.

Их было человек пять, они висели на заборе и заглядывали, и тётя Нюра вышла и вынесла им конфет — тех самых, из коробки, — и они конфеты взяли и всё равно остались висеть.

Потом кто-то принёс гармонь.

Твердохлеб не пришёл — его не звали, — а гармонь приволок Дудник, который играть не умеет, и её взяла Клавдия, которая умеет, но плохо, и часа полтора во дворе пели.

Пели громко и не в лад, и это уже была не свадьба и даже не сговор, а просто воскресный двор, где сошлось человек пятнадцать.

Я в этом почти не участвовал.

Я сидел на ступеньке крыльца, курил и смотрел, как во дворе моя мать разговаривает с Ниной Ганиной, и как Мокеиха что-то втолковывает Клавдии, и как Людка носит из дома посуду.

С Людкой мы остались вдвоём один раз за весь день, минут на пять.

Она пошла в сени за квасом, и я пошёл следом, потому что в горнице стало нечем дышать, а в сенях было прохладно и темно.

Она наливала из бочонка.

— Помочь?

— Не надо.

Я всё равно подержал ей крышку.

Мы постояли в темноте, и с той стороны, из горницы, шёл гул: там Клавдия уже что-то рассказывала, и мать смеялась, и было слышно, как звякает посуда.

— Петь.

— М.

— Мы где жить будем?

Вопрос был обыкновенный и, вообще говоря, единственный правильный, потому что все остальные к тому моменту были решены.

— У нас.

— У Марфы Ивановны.

— У нас.

Людка поставила кувшин на лавку.

— Ага.

— Что «ага»?

— Ничего. Ага.

Она повернулась и посмотрела на меня в темноте, и я её лица не видел, а только слышал, что она дышит.

— Ты не думай, я ничего. Мне твоя мать хорошая. Я к ней привыкну.

— Ты это второй раз говоришь.

— Значит, надо, чтоб я привыкла.

Она взяла кувшин.

— Пойдём, а то хватятся.

И пошла первая.

Тётю Нюру я поймал во дворе, часов в пять, когда вышел покурить.

Она вышла следом, с ведром, будто по делу, и остановилась в двух шагах.

— Ну.

— Ну, Анна Фёдоровна.

Она поставила ведро.

— Я ей в мае прошлого года сказала, что ты её не позовёшь.

— Знаю.

— Откуда?

— Она мне передала.

— Передала. Ну да. Она мне всё передаёт.

Мы постояли.

— Ты меня, Пётр, послушай. Я тебе один раз скажу и больше не буду.

— Слушаю.

— Ты не думай, что я тебя не люблю. Я тебя как раз люблю, ты работящий и не пьёшь.

— Спасибо.

— Я не договорила. — Она посмотрела на меня снизу вверх. — Я вот на что смотрю. Ты сегодня всё сделал как надо. Пришёл, встал, сказал. Всё правильно.

Она помолчала.

— А глаза у тебя, — договорила тётя Нюра, — как у человека, который дело закрывает.

Я стоял и курил.

— Ну и всё. — Она подняла ведро и пошла к колодцу. — Я больше не буду.

Домой мы шли в шестом часу.

Семёныч отделился у мастерской, бросил «спасибо» и пошёл к себе, и я подумал, что надо будет ему что-нибудь, и потом всё лето собирался и так ничего и не сделал.

Мать шла молча и держала меня под руку.

Держала она крепко, обеими руками, как держатся, когда скользко, хотя было сухо и тепло.

У калитки она остановилась.

— Петь.

— М.

— Спасибо тебе.

— За что?

— Ни за что. Так.

Она пошла в дом и там сразу начала греметь, потому что вечером надо было доить, и корова не знает, что у нас сегодня.

Я остался на крыльце.

Село было воскресное, тихое. У кого-то играло радио. От Кузнецовых пахло дымом, кто-то топил баню. По улице прошли две девчонки и, поравнявшись со мной, зашептались и захихикали и потом побежали.

Я стоял на своём крыльце в белой рубахе, с бумажкой на подбородке, двадцати трёх лет от роду, просватанный, и мне было хорошо и мерзко одновременно, и я не мог развести одно с другим.

Утром надо было выезжать.

Первого августа начиналась уборка, и на моём комбайне не был поставлен нижний решётный стан, потому что я его в субботу не доделал, и это было единственное, о чём в тот вечер думалось спокойно.

Глава 12

Первого августа меня в первый раз назвали женихом в лицо.

Сделал это Дудник, в семь утра, у ворот мастерской, при двадцати человеках, и сделал он это без всякой издёвки, как констатируют погоду.

— О. Жених пришёл.

— Пришёл.

— Ты хоть выспался?

— Выспался.

— А чего тогда рожа такая?

Рожа у меня была такая, потому что я лёг во втором часу и с шести был на ногах, и потому что накануне я съел столько, сколько не съедал с Нового года,