Механизатор 82. Том 2 - Андрей Вершинин

Весь обед он просидел молча и съел две порции.

— Значит, до октября, — подытожил Гнидин.

— До октября, — согласился Прохоров.

Я лежал и молчал.

Двадцать четвёртое сентября лежало ровно посередине этой арифметики, и все, кто сидел вокруг, знали про двадцать четвёртое сентября, и никто ни слова про это не проронил, и я тоже.

Ток запустили в тот же день.

Ток у нас за селом, на бугре: асфальтированная площадка гектара на полтора, навесы, зерноочистительный комплекс, весовая будка, ворох под открытым небом и сушилка, которую в прошлом году починили и с тех пор боятся включать.

Народу там работает человек сорок.

Из них тридцать пять — бабы: доярки после дойки, конторские, школьники старших классов, пенсионерки и все, кого удалось выгнать.

Я приехал туда часа в три, с машиной ржи.

Взвесились, отсыпались, и, пока Прохоров разворачивался, я стоял и смотрел, как работает ток в первый день: то есть плохо, потому что первый день.

Нина стояла на воро́хе с деревянной лопатой.

Она была в платке, завязанном по-здешнему, в старой кофте и в сапогах, и лопатила зерно вместе с четырьмя бабами, перекидывая его к транспортёру, и делала она это в общем ритме и не отставала.

Я, честно говоря, удивился.

— Здравствуйте, Пётр Сергеевич!

— Здравствуй. Давно тут?

— С утра. — Она вытерла лоб рукавом. — Меня Сычёва поставила. Тут пыль страшная.

Пыль там действительно страшная.

Пыль от ржи — это отдельная дрянь: она лезет в нос, в глаза, под рубаху, и через три часа ты чихаешь чёрным, и все на току ходят обвязанные по самые глаза.

— Руки не сбила?

Она посмотрела на ладони.

— Сбила, — призналась Нина. — Но у меня уже с сенокоса были, так что теперь просто продолжается.

Бабы вокруг заржали.

Её на току приняли — это было видно сразу и без объяснений: с ней разговаривали, ей что-то показывали, а Прохорова, проходя, поправила ей платок, как поправляют своим.

Пашка стоял в весовой с тетрадкой.

Его посадили записывать привесы, потому что весовщица заболела, и он сидел там с очень серьёзным лицом и выводил цифры печатными буквами, и, когда я заглянул, показал мне тетрадку с гордостью.

— Дядь Петь, я уже сорок восемь машин.

— В первый день сорок восемь?

— Ну, я с утра считаю.

— Ты их складываешь-то?

Пашка посмотрел в тетрадь.

— Нет.

— Складывай. Иначе вечером тебя Гаврилыч съест.

Он немедленно принялся складывать, шевеля губами.

В контору меня вызвали в четыре.

Вызвали по топливу: район прислал разнарядку на уборочный лимит, и лимита не хватало.

Считали втроём: Аркадий Павлович, Гаврилыч и я. Зина в тот день уехала в район с полугодовым, и это, наверное, было к лучшему.

Не хватало прилично.

По лимиту нам выделили столько, что при честном расчёте хватало гектаров на три с половиной тысячи. Оставшуюся тысячу надо было убрать неизвестно чем, и это была нормальная ежегодная ситуация, которая каждый год решалась по-разному и всегда плохо.

— Писать заявку на дополнительный, — предложил Гаврилыч.

— Писали в прошлом году.

— И в позапрошлом.

— И что?

— И ничего.

Аркадий Павлович встал и походил по кабинету.

— Пиши. — Аркадий Павлович остановился у окна. — Всё равно пиши. Хуже не будет.

Гаврилыч достал бланк и вывел сверху: «В связи с производственной необходимостью просим выделить дополнительный лимит дизельного топлива в количестве…»

— Так не дадут.

Оба подняли головы.

— А как дадут?

Тут я это и сделал.

Сделал я это без всякого умысла и, честно скажу, с удовольствием.

— «Производственная необходимость» — это ни о чём. Это у всех. Надо, чтоб они прочитали и поняли, что это не про нас, а про них.

— Это как?

— Напишите: в целях обеспечения продовольственного суверенитета района.

Гаврилыч моргнул.

— Чего обеспечения?

— Продовольственного суверенитета.

— Это что такое?

— Это когда район сам себя кормит. По Продовольственной программе.

В кабинете стало тихо.

Аркадий Павлович перестал ходить.

— Погоди. — Он повернулся. — А это где написано?

— Это следует, — сказал я.

Вот это, между прочим, была ключевая фраза, и я её выдал не думая, потому что она у меня отскакивала от зубов из той жизни. «Это следует». Из чего следует, никто никогда не спрашивает.

Председатель постоял, посмотрел в окно и повернулся к Гаврилычу.

— Пиши.

— Аркадий Палыч…

— Пиши, я сказал. Хуже не будет.

Гаврилыч переписал заявку набело.

Получилось так: «В целях обеспечения продовольственного суверенитета района и безусловного выполнения плана хлебозаготовок колхоз „Заря“ просит выделить дополнительный лимит…»

Аркадий Павлович прочитал это два раза.

— Хорошо. Красиво.

Ответ пришёл в четверг.

Лимит дали.

Дали не весь, дали шестьдесят процентов от запрошенного, но дали — при том, что в прошлом году отказали, и в позапрошлом отказали, и никто в конторе не помнил случая, чтобы дали.

Гаврилыч ходил по конторе с бумагой и всем показывал.

Аркадий Павлович на планёрке объявил, что это результат правильной постановки вопроса, и, по-моему, к четвергу уже искренне считал, что формулировку придумал он.

Я сидел и вёл счёт.

Три дня. Заявка ушла в понедельник вечером, ответ в четверг утром. Три дня.

Так и думал, что приживётся.

И надо сказать одну вещь честно, потому что иначе всё это выглядит красивее, чем было.

Лимит нам дали на бумаге.

Бумага — это разрешение получить топливо на районной нефтебазе в пределах выделенного количества. Дальше ты берёшь эту бумагу, едешь и получаешь. И вот на этом месте оно и застряло.

Ни одного литра солярки слово мне не принесло.

Оно принесло право на солярку, а это в наших краях, как выяснилось к сентябрю, вещи разные.

Веник в первый день уборки объявился на поле в одиннадцать утра.

Он приехал на велосипеде.

Велосипед он купил в июле в райцентре — «Урал», взрослый, чёрный, — и ездил на нём по объектам, и на этом велосипеде он в тот день привёз к нам на загонку: аптечку, огнетушитель и папку.

Аптечку и огнетушитель он выдал под роспись.

— Это на комбайн. По одному на единицу.

— Ганин, у нас на всё хозяйство четыре огнетушителя.

— Теперь одиннадцать. Я выбил в июне.

Мужики огнетушитель повертели.

Огнетушитель был новый, красный, и его немедленно приспособили подпирать дверцу вагончика,