Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

Марина вздохнула:

— Мне…

— Знал, что ты здесь?!

— Ох, не понимаю, Норка… Как-то почувствовал, наверное.

Марина и сама понимала, что несет дичь. Подружка ожесточилась:

— Марина. Тебе звонит какой-то мужик. Поэт, соблазнитель, извини, с репутацией… Ладно, ночью. Но мне на квартиру! Да и лицо у тебя было такое — будто всю жизнь ждала этого звонка.

— Ну неправда!

— А у тебя — Иосиф! И я с ним встречаюсь, между прочим, на днях. И вот как я ему в глаза посмотрю? Нет, Содом и Гоморра какие-то, право.

Помедлив, трудно выговорила:

— Не говори Осе, пожалуйста…

Нора взглянула на нее оценивающе:

— Вы и вправду с Бобышевым любовники?

Почти вскричала в ответ:

— Да нет же, Норка, нет! Да как ты смеешь так думать и говорить?

Так бывает — стоит человеку довести другого до отчаяния, как успокаивается он сам. Элеонора удовлетворенно улыбнулась:

— Понятно, что не скажу. И не собиралась. Я — могила!

Вот тут-то и стоило бы уйти побыстрее — умиротворенной, когда скандал с подругой замят. Но почему-то замешкалась. Кинула взгляд на книгу, которую Норка сейчас читала — и замерла, понимая, что ее охватывает, пожирает, лезет с пяток к лицу медленный огонь. Как же все это все странно. Вот лежит книга и будто ждет ее взгляда. Невыразительная, потрепанная временем. Обложка со слабым оттиском цветов. Черные буквы на сером — «Бенедикт Лившиц. От романтиков до сюрреалистов». Открыла томик — издательство «Время», 1934 год.

Она.

О ней, о ней, об этой редкости библиографической мечтал тот, кто пробудил ее в ночь. Как необычны совпадения. С наигранным равнодушием спросила:

— Откуда у тебя эта книга?

Пожав плечом, Норка хладнокровно отозвалась:

— Она у нас с войны. Библиотеку чью-то выменяли в блокаду на пайки.

— Читаешь?

— Прекрасные переводы. А что?

«Прекрасные переводы» — так же говорил и Бобышев. Уж не общаются ли они? Звонит на квартиру, теперь эта книга… Да нет, право, бред. А хоть бы и общались. Она что, ревнует? И с какой, собственно, стати ей ревновать? Встретилась глазами с Элеонорой — подруга вглядывалась ей в лицо. Вероятно, было на что смотреть.

— Хочешь почитать? — вопросила с легкой насмешливостью. — Могу дать. Вижу, — увлеклась французской поэзией. По-женски я так тебя понимаю…

Не обращая внимания на колкость, приходя в себя, Марина закрыла томик. И то, что сказала следом, произнес в ней словно бы другой человек:

— А продать эту книгу сможешь?

Каталог «ОТТО» привез из Берлина Басманов-старший. Михаил Иванович служил послом в Китае, но по дипломатической линии приходилось бывать и в Европах. Как докладывал он брату, это яркое, роскошное издание моды не пришлось даже покупать: буднично, на прикроватной тумбочке, оно обнаружилось в номере его гостиницы. Поверх каталога, конечно, крохотная Библия на английском (в этом месте, сбавив голос, Михаил Иванович добавлял — «но, если попросить, принесут и на русском»). Недоверчиво хмыкая, отец спрашивал:

— И что же, эту вот женскую радость можно забрать с собой? Не сочтут ли за воровство?

— Брать можно и нужно! — не без удовольствия восклицал Михаил Иванович. — Это же реклама! Которая, как известно, есть двигатель капиталистической торговли. Весь расчет на то, что турист полистает это чудо, и что-нибудь себе закажет — по почте или по телефону. Только позвони, принесут в номер через несколько часов. С примеркой!

Кажется, дядя чуть преувеличивал расторопность капиталистической торговли, но каталог действительно был чудесен — Марина могла разглядывать его часами. С обложки смотрит элегантная молодая женщина — розовое платье с короткими рукавами, загорелые руки, тонкие перчаточки. На лице легкая царственная улыбка, взгляд поверх голов. Ей очень идет букет роз, который она небрежно держит в руке, почти готовая уронить. Божественной кажется даже надпись — черные буквы на голубом фоне: «FRUHLING/SOMMER 1962». В девичьих руках этот каталог — целый килограмм бумажного счастья. По его страницам можно было бродить бесконечно. Медитативно. Впадать в прострацию на каждой странице, жадно впитывать цвета, силуэты, идеи.

Конечно же, показывала дядин презент и подругам.

— И что же, любой может заказать по почте? — Норка недоверчиво разглядывала модели. Марина кивала:

— По почте. Дядя Миша говорил — даже по телефону. Только позвони — мигом привезут.

— Боже, какое платье! Какой элегантный вырез! — стонала Элеонора. Через минуту новый вздох: — Постельное белье — настоящее чудо! Просто снег!

Поднаторевшая в каталоге, Марина поясняла — это «жатка»:

— Такое даже гладить не нужно. И крахмалить. Выстирал, высушил, сложил на полку — все.

И вот Норка решила отомстить — за все эти мадридские тайны ночного телефонного разговора, поведанные ее двору не до конца. Ни о какой уступке Лившица за деньги и речи быть не могло. Только обмен! Да какой! В качестве платы за сирую довоенную книжицу с переводами французских поэтов, между прочим, с кофейным пятном на обложке, Норка потребовала, ни много ни мало, тот самый каталог из Берлина. Она будто испытывала ее — согласится ли? Насколько ценна для нее эта книга? Но снова, снова — будто бы выступил вперед и ответил за Марину кто-то другой:

— Хорошо, меняемся. Я принесу.

Элеонора смотрела на нее участливо, последние минуты общения прошли как во сне. Как все же странно. Ведома ли подружке тайна этой книги? Прижимая томик к груди, торопливо направилась к выходу. Собиралась в какой-то нарастающей оторопи. И уже в прихожей, открывая дверь, Норка все же настигла ее вопросом, и вопросом из каверзной яви:

— И все же. Зачем тебе этот Лившиц?

Это было почти ударом под дых. И подумалось — знает, знает.

— Неужели до такой степени увлеклась поэтами? — спросила подруга. И поправилась: — Хотела сказать — поэзией?

Оговорка вышла не такой уж случайной, вполне в ее стиле. Марина сковано кивнула, накинула на губы полуулыбку — просто чтобы отогнать растерянность, готовую отобразиться на лице. Почти с усилием склонила голову — и поспешила по лестнице вниз.

Лишь на улице, когда осталась одна, и не нужно боле скрывать эмоций, вопрос всплыл во всей очевидности — и вправду, к чему ей этот затхлый том переводов? Да еще в обмен на каталог из девичьих грез? Шла быстро, не глядя на людей, перебирая недалекое прошлое — сон с Бродским, ночной разговор с Бобышевым, утро с Норкой. Вспоминала, стараясь во всем разобраться — хотя бы для себя. Ясно было одно — в этом было что-то инстинктивное, малоразумное: забрать, вытребовать эту книгу. Ведь действительно не думала и секунды, когда коварная Норка предложила обмен.