Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

Нет-нет. Нет! Дело вовсе не в Дмитрии. Или в нем? Как же не вовремя позвонил, ворвался в ее мысли, как нехорошо это вышло. Сбавила ход, вспоминая — а ведь модный каталог любил разглядывать и Бродский. Припомнилось, как бережно держал его на коленях, как всматривался в яркие женские тени — с выражением такой зачарованности, что она вызывала почти ревность. Как дотрагивался до страниц — с нерешительностью, словно бумажные дивы могли вскрикнуть.

Для него рекламный каталог был окном в заграничный мир. Несокрушимым свидетельством другой половинки света — мира, о котором так часто мечтал. Возможностью, наконец, в него заглянуть. И что же получается? Издание, так полюбившееся Бродскому, она разменяла на томик, о котором мечталось Бобышеву. И сделала это почти не раздумывая, на каких-то глубинных инстинктах — всплывших неожиданно, не вовремя, тревожно.

4.

Гигантский красный человек в синем комбинезоне стоял на пути у перепуганного вихрастого стиляги в джинсах. Рука рабочего была предостерегающе поднята, надпись на плакате гласила: «Тунеядцы — наши враги. Хлеб трудовой от них береги!» Марина стояла у щита Ленгорсправки, под стеклом которой и обреталась эта агитка: в последнее время плакаты такого рода в городе стали особенно часты. Брезгливо осмотрев рисунок — его автор явно пренебрегал уроками композиции — перевела взгляд на объявления. Делала вид, что изучает, хотя, конечно, была к ним совершенно равнодушна.

Интерес ее был в другом: справочный щит висел на доме, в котором жил Бобышев, и в трех шагах обнаружился телефон-автомат. Пришла сюда с полчаса назад. В кармане плаща клочок бумаги с его номером, циферки, впрочем, знала наизусть: А-2–32–40.

Свинцовым грузом отягощал сумку Лившиц: и все-таки решилась.

И казалось, дальше все просто: войти в телефонную будку, набрать номер. Но вместо этого приклеилась к объявлениям… Рано еще. Дома ли он вообще? Выискивала взглядом в буквах так яростно, так пристально, что рядом с ней, не утерпев, остановился старичок в фетровой шляпе. Поводив по объявлениям глазами, не найдя для себя ничего интересного, равнодушно отправился дальше.

А когда шагнула к телефону — откуда-то сбоку вылетела вдруг девица в зеленом плаще, ярко, вызывающе накрашенная. Умоляюще закивала:

— Ой, простите… Можно позвоню? Мне совершенно срочно!

Марина отшатнулась:

— Звоните.

Девица элегантно, бедром вперед, втиснулась в будку. Принялась рыться в сумке нервными, кошачьими движениями, должно быть, в поисках нужной монетки — но лишь уронила расческу. Вновь показалась ее физиономия, умоляюще сморщилась в детскую рожицу:

— Не разменяете пятачок?

— Пятачок?

— А еще лучше — не найдется ли у вас двух копеек?

Две копейки нашлись.

— Простите еще раз. Я быстро!

Быстро не получилось. И не было манеры подглядывать — но только не в этот раз. Ведь это было ее время. Именно она должна была в эту минуту находиться в будке, говорить что-то в трубку, выслушивать ответ… И поэтому-то она смотрела, смотрела на девицу — как если бы наблюдала со стороны за собой. Разговор меж тем не складывался. Начавшись бодро, с долей женского кокетства, он быстро скатился к оправдательным интонациям, а закончился полноценной перебранкой.

— Ну и скот же ты, Митя! — крикнула девица под конец в трубку, и в сердцах кинула на рычаг.

Из кабинки вышла чуть не плача. Взглянула на Марину:

— Он сволочь. Сволочь!

Сказала с ненавистью, будто и Марина, с ее услужливыми двумя копейками, была сообщницей тому собеседнику. Гордо выпрямившись, зашагала по улице. Пока шла, пару раз обернулась, окидывая взглядом будку, улицу, на которой она стояла. Будто старалась запомнить, навсегда утвердить в воспоминаниях этот час. Марина чувствовала — этот день запомнится и ей самой.

Вошла, наконец, в телефон. Сняла трубку, нагретую чужим горем. Автомат проглотил «двушку», и для кого-то это обернулось катастрофой. Сейчас заглотнет еще — к чему, к чему это приведет? Знать бы. Краем взгляда заметила — у прозрачных дверей автомата нарисовалась, замаячила чья-то глухая тень, как привратник у врат ада. Повернула голову: переминаясь с ноги на ногу, молодой человек посматривал на нее нетерпеливо, в щепоти руки почти религиозно зажат медяк. Тоже торопится, тоже, вероятно, любовь. Увидела себя его взглядом — девушка, трубка, зажатая у уха, собеседника не видит, но смотрит перед собой предельно внимательно, и рот уже приоткрыт, готовый заговорить в ответ…

Бобышев не отвечал. И готова была уже положить трубку, прекратить эти бесполезные, бегущие вдаль гудки — почему вообще решила, что он дома? — как в трубке что-то щелкнуло, и голос Дмитрия произнес:

— Да? Я вас слушаю.

Дмитрий представлялся ей циником, но сейчас, в интерьерах своей комнатушки, он выглядел, скорее, растерянным подростком, напрочь сраженным визитом красивой дамы. Марина сидела с прямой спиной на стуле, который в суете даже не был ей предложен — нашла, утвердилась на нем сама. Стиснула руки на сумочке, лежащей на коленях, чувствуя тяжесть вложенной в нее книжицы. Хозяин суетливо метался вдоль стен своего жилища, переставлял вещи — не столько, впрочем, приводя комнату в порядок, сколько делая вид. В финале тщетных усилий зачем-то повернул лицом к стене огромную картину: красные арбузы, желтые лица.

— Зачем вы ее отвернули? — спросила Марина.

— У вас тонкий вкус. А это полотно… Знаю, вам такое не нравится.

Пожала плечом.

— Люблю этот холст — да комнатка маловата, — сказал Дмитрий. И улыбнулся. — Знаете, почему он такой огромный?

— И почему же?

— Это Целков. Не художник, а счетовод. Стоимость своих художеств он измеряет исключительно в квадратных сантиметрах.

— Шутите?

Говорила, отвечала, смотрела на него — ведут совершенно не тот, ненужный им разговор. Она должна сейчас вынуть книгу. Когда будет дарить — нужно сказать что-то двусмысленное, но так, чтобы ему стало понятно. Ну а потом как пойдет.

— Абсолютно нет. Вначале измеряет площадь рулеткой. Затем долго высчитывает результат на арифмометре, старинном таком, еще дореволюционном. Следом объявляет стоимость — и цена окончательная, торговля исключена!

— Решились купить? — сказала холодно, скучающе.

— Говорят, живой классик!

Взглянула еще раз на отвернутое к стене полотно, вспомнила: арбузные ягоды рисованы были на нем с любовью, но вот лица — с ненавистью. Наконец, все успокоилось в этой комнате — вещи и предметы, замер воздух. Успокоился и сам Бобышев напротив нее, на стуле, стоящем в опасливом отдалении, — на расстоянии, максимальном для крохотной комнатушки.

В глазах хозяина стыл немой вопрос — следовало объясниться. Но что она могла сказать? Спокойно и