Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

бы отвернувшиеся от художника — желающие, чтобы их оставили в покое. И только дети — на рисунках их было много — были все как один с лицами открытыми, ясными.

Наконец, гость задержался взглядом на особом рисунке. Задержался, потому что Марина и сама смотрела на него с мягкостью. На листе угадывался розовый дом, рисованный нежно, смутно, выступающий из бумаги, как из сна.

— Кажется, узнаю. Это ведь та самая дача Бергов? Я прав?

Взглянула на него тревожным взглядом, сказала:

— А теперь мы будем пить чай.

Словно прозвенел колокольчик, в комнату тут же вошла мама с подносом — на нем стояли чашки и сладости.

Напиток уже остывал. Дмитрий вдруг сказал:

— Должен предупредить: Иосиф знает о моем визите.

Пожала плечами:

— Нам нечего скрывать.

— Помните наш разговор о поэтических турнирах? Скоро очередной. В следующую среду Боря Вахтин устраивает вечер в своем институте… Вас ждать?

— Я не приду.

— Почему?

— Уже приглашали. Успела отказать.

Он кротко кивнул:

— Ясно.

И уже уходил, одевался в прихожей, но какая-то фраза все бродила по лицу.

— О чем задумались?

— О том, что посетил вас.

— Что ж, посетили. О чем же тут думать?

— Знаете почему люди ходят друг к другу в гости? Когда идешь к человеку в первый раз, испытываешь острую потребность в узнавании. Отсюда все эти полупостыдные жадные оглядывания. Ты берешь его книги, вещи… Что-то мнешь в руках, вдыхая запах. И это оправданно. Ты словно бы сверяешь свои ощущения о человеке с тем, что его окружает. Словно бы все эти вещи должны подтвердить сложившееся о нем представление.

— И что же? Сверились? Похожа ли я на себя саму?

Он не ответил. Уже в дверях все же спросил:

— По поводу приглашения на поэтический турнир… Отказывали Осе?

Глядя гостю в глаза, ответила:

— Ему.

7.

Марина опаздывала. Загородясь от серого неба куполом зонта, вышагивала, спешила по набережной вдоль реки. Дождь, с ночи заливавший улицы, к вечеру деградировал в назойливую морось, заштриховавшую дома серым карандашом, отчего город становился похож на старинную репродукцию. Ныне вся мощь стихии ушла в ветер, и тот, с излишним надрывом, как в плохой поэме, гнал воды Невы против течения, рвал кроны деревьев, стучался в купол зонта. Почти не замечая буйства природы, шла погруженная в мысли — права ли в том, что идет на турнир поэтов?

Перебежав дорогу, вошла под изогнутый волной козырек крыльца Ново-Михайловского дворца: здесь располагался Институт народов Азии — адрес сегодняшнего мероприятия. Не решаясь войти, стояла в последней заминке, опасливо поглядывая на истертую ручку входной двери. Сюда ее звали дважды — Иосиф, а после и Бобышев. Отказала обоим, и все-таки она здесь. Так чье же предложение приняла?

В вестибюле дворца было тихо, почти безлюдно. Сдавая плащ в гардероб, Марина оглядывалась — и, пожалуй, мрачновато. Огромные окна закрыты портьерами, из светильников горят лишь несколько, а темный гранит колонн, подпирающих потолок, лишь подчеркивает недостаток освещения. И казалось, что парадная лестница уводила не просто вверх, но к свету, особенно щедрому на верхних этажах. Оттуда доносился неясный гул человеческой речи — и из него вдруг выпал, сорвался сухим листом вниз обрывок поэтической строчки. Должно быть, вечер начался; заторопилась, быстрым шагом вознеслась на второй этаж.

И вздохнула с облегчением — двери зала были еще открыты. У входа кучковалось несколько любителей поэзии, кто-то с мелким лицом читал в скудной толпе стихи. Решила, что в зал войдет позже — когда начнут; тихо отыщет свободный стул, где-нибудь позади и сбоку. Оглядевшись, заметила в холле музейную витрину. Высокая, прямоугольная, она одиноко возвышалась у стены, скрывая в глубине мерцание старинной китайской вазы. Подошла ближе. По правому боку посудины вьется белый лотос, по левому пышно цветет розовый пион. Под ними — затейливая вязь иероглифов. Высокий, с учетом подставки, почти в человеческий рост, сосуд давал понять, что учреждение, располагавшееся во дворце, имеет отношение к востоку. Как искушение, возникла вдруг тяга — подняться на цыпочки, заглянуть глубоко в его темное жерло… Тщетно искала глазами табличку с информацией.

— Это ваза династии Мин.

Сердце дрогнуло от знакомого голоса — и верно, это был Бобышев.

— Все-таки пришли?

Смотрел с неясной улыбкой, цепким, оценивающий ситуацию взглядом.

— Скорее, шла мимо, — слабо улыбнулась Марина. — Решила не упускать случай взглянуть на поэтов.

— На толпу поэтов? — И, оглянувшись на студентов, продолжающих насиловать рифму, Дмитрий сказал: — Люди, читающие стихи вот так, прямо перед вечером поэзии, напоминают мне пропойц, решивших принять с утра пораньше.

Должно быть, хотел иронии, но вышла желчь.

— Уж лучше писать стихи, — ответила Марина, — чем пить. А где Иосиф?

— В зале, готовится к выступлению.

Бродский ее не ждал, предупредить не успела, понимала — будет неправильно, если он увидит их здесь вдвоем.

— Позвать?

Уклончиво качнув головой, перевела взгляд на вазу:

— Это, кажется, фарфор?

— Фарфор, — быстро ответил он, — просто удивительный какой-то, небесной красоты фарфор.

Говорил, глядя не на вазу, а на Марину. Смотрел почти неотрывно, с наглой, откровенной ясностью.

— Красивый рисунок… Цветы всегда придают вазе особое очарование.

Ее фраза была, скорее, формальностью, тем, чему должно увести разговор в сторону от скользкой темы. Собеседник оживился:

— Не торопитесь делать выводы! Взгляните на эту клумбу. С ней все не так просто! Художник, думается, вложил в рисунок весьма сложные смыслы.

— И в чем же сложность? Подумаешь, лотос да пион. Цветы любви!

— Я бы сказал — лотос против пиона! Да, оба этих цветка символизируют любовь… И тем не менее, в древней культуре Поднебесной вы не найдете двух более противоречивых по духу растений. Ведь если лотос — это чистота в любви, ее гармония и совершенство, то чувства, выражаемые пионом, в каком-то смысле, есть полная этому противоположность…

— Как это понять?

Осторожно касаясь ее взглядом, пояснил:

— Розовый бутон пиона означает не просто любовь, но ее вечное, непрекращающееся горение. Его символизм несет в себе двойное дно.

— В чем же противоречие? Ведь лотос тоже о вечной любви, разве нет?

— Любовь лотоса все же конечна. Она целиком сфокусирована на конкретном человеке, а значит, когда-нибудь да закончится… Например, со смертью любящих. Для пиона же важнее сами чувства, как таковые, а не их субъект, на который они спроецированы в некий момент времени. В этом смысле, пион — всегда обещание новых чувств. Это цвет любви, не знающей остановок, любви, ведущей на этом пути сквозь вечность — от одного человека к другому…

Усмехнулась:

— Да это почти призыв к изменам.

— Я говорю лишь о новых