Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

в последующий день, ни следующий за ним — почти неделю Иосиф словно ее избегал. Начинала подозревать неладное, когда очередной, запущенный наудачу звонок все же словил Иосифа в его в комнатах. Ося был сух, деловит, резок, попытку обсудить публикацию прервал: «Не телефонный разговор, Мэри. Ну ты же все понимаешь, да?» Однако, дал понять, что положение свое осознает, и даже более того — завтра с утра с неким Давидом едет устраиваться на работу. «А вечерком пообщаемся лично. Идет?»

Встречались на Рубинштейна, в недорогом, но стильном заведении, где было много света и торговлю вместо людей вели автоматы. Направлялась в кафе все же с тревогой: да, общались почти как обычно. Да, обещал решить вопрос со своим трудоустройством. Но было в его голосе и что-то неуловимо беспокоящее, какая-то отстраненность от сути беседы, внутренняя затаенность — знала по опыту, что такое не сулит ничего хорошего.

Войдя в двери, Бродского заметила сразу — мечтательно облокотившись, и даже чуть подавшись вперед со стула, тот смотрел на брюнетку, восседавшую с книжкой у дальнего окна. В глазах увлеченность и безнадега одновременно — так смотрит подросток на недоступную красу. Марина ощутила укол неловкости, будто подсмотрела за близким в интимный момент — обнаружив то, чего не желала бы видеть. Иосиф и ее-то заметил, лишь когда села напротив. Не смущаясь, бросил еще один взгляд — и откровенно сожалеющий — на объект своего внимания.

Идеальная осанка, смазливое личико, стильно одета — изумрудный плащ, яркий платок вокруг шеи. Томик в руках смотрелся чем-то инородным, к тому же молодая женщина держала его с манерностью — чуть дальше от глаз, чем нужно. Отставленная чашка кофе, надкушенная булочка на тарелочке. Рядом тускло отблескивает латунный жетон, которые в этом заведении было принято обменивать на еду.

— Тебе как обычно? — спросив формально, не дожидаясь ответа, Иосиф устремился к торговым автоматам.

Смотрела, как, купив жетоны, он стоит в очередях, вначале за кофе, потом за выпечкой; всегда третий или четвертый. Здесь они бывали уже не раз — и, кажется, понимала, почему. Сомнительный вкус кофе, скверная выпечка, всегда полузасохшие бутерброды — но при как бы инопланетное оформление помещения, торговые автоматы, будто шагнувшие в этот день из завтрашнего. Скромные, но опрятные столы. Бродский восторгался этим местом почти по-мальчишески — «здесь, Марина, живет само будущее!»

Будущее. Когда все шло наперекосяк, он лихорадочно хватался, как утопающий, за тот призрачный свет, что струился из грядущего. Кажется, потому и назначил здесь встречу, чтобы отвлечься от настоящего, глотнуть тот воздух из прекрасного далека.

Иосиф поставил перед ней выпечку и кофе. Выпечка — на изящной, нежной, будто из китайского фарфора, тарелочке. Но кофе в брутальном граненном стакане: допей напиток, и на дне откроется полупрозрачное клеймо серпа, обрезающего рукоять молота. Сел на стул, заерзал в предчувствии непростого разговора.

— Ты ведь съездил? — спросила Марина. — Все получилось?

Спросила в утвердительном тоне, будто пытаясь отогнать сомнения.

— Марина, там одна дорога… — отвечал, скривившись. — Мы сегодня с Давидом ехали… На автобусе, чуть ли не с час… Это самый конец Московского проспекта… Ну, я не знаю…

Говорил обрывками фраз, вставлял после каждой раздраженные многоточия. Замолчав, опять взглянул на брюнетку.

— Знакомая? Ты ее знаешь?

— Девицу эту? Понятия не имею, кто она, — он уверенно пожал плечами. — Вижу в первый раз.

Сказал, по-прежнему глядя в сторону незнакомки, будто все-таки ее знал — или пытался вспомнить. Смотрел, даже не попытавшись объяснить свое настойчивое к ней внимание.

— Иосиф. Пойми, ты не можешь не работать. Не сейчас!

Лицо Иосифа страдальчески исказилось:

— Господи, Марина. Родители плешь проели, неделю не мог домой зайти. Войду — и пулей вон. Ночевал, где придется. А теперь и ты…

— Я обзвонилась. Дал бы о себе знать…

Вскочил, будто решил купить еще кофе, но устремился не к торговым автоматам, а к той девице. Навис над ней с наглой улыбкой, будто выпрашивая телефон. Девушка смотрела на него удивленно, перевела взгляд на Марину… Растерянно кивнув, закрыла свою книгу — и протянула ее Иосифу.

Бродский почти выхватил томик из рук. Вернувшись к столику, резко выложил книгу перед Мариной:

— Вот.

С недоумением взяла издание в руки: стихи Баратынского. Синеватые, твердые корочки обложки, на обратной стороне — оттиск поэта в профиль.

— К чему это?

Бродский снова взглянул на девушку, у которой отнял томик — казалось, та все еще пребывала в растерянном недоумении. Сделал знак — мол, я мигом.

— Вхожу я сегодня в кафе… Шел с готовым, практически, решением: хорошо, пусть будет по-вашему, устраиваюсь на работу. И вдруг увидел ее…

— Эту девицу?

Он улыбнулся:

— Девицу. Но главное — книгу у нее в руках. Ту самую, которую теперь держишь ты.

Марина перелистнула несколько страниц.

— Меня как обухом по голове. Евгений Абрамович! Баратынский! — фамилию поэта он, как обычно, произносил через «о». — Что поразительно — то же самое издание! Будто судьба явилась в это кафе, в образе девы с книгой, и указала: «Не смей этого делать! Не смей!» Ведь не может же это быть простым совпадением?

— Какая судьба? О чем ты?

— Томик Баратынского, который сейчас у тебя в руках, несколько лет назад в каком-то смысле совершенно перевернул мою судьбу.

— И все же не понимаю.

— Это было три года назад. Все то, о чем хлопочете… Ты, Бобышев, остальные. Для себя я решил этот вопрос три года назад. Окончательно и бесповоротно.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Брюнетка смотрела на него с тревогой, и он снова сделал извиняющийся знак — я быстро, но теперь с легким раздражением.

— Я работал геологом, ты знаешь. Мотались по тайге, холодно, комары, искали что-то в земле. И как-то выбрались мы в Якутск. Зашел я в книжный магазин, купить себе почитать. Просто чтобы не сойти там с ума. И увидел на полке стихи Баратынского. Да, этот самый томик, что у тебя в руках. И вот стою я посреди магазина с этой книгой, вокруг местный рабочий люд, тоже в поисках чтива, но чего-то попроще… Простые, знаешь ли, трудовые лица, роман какого-нибудь Ефремова для них — вышка. Люди чуждые мне, чуждые Баратынскому — но с такими-то я и работал. Смотрю на его благородный профиль, а он будто косит на меня оком… И вдруг — пронзительная мысль! Человек, написавший эту книгу, и люди, толпящиеся вокруг — они из разных Вселенных. Вселенных, лишь едва соприкасающихся друг с другом. И некто Иосиф Бродский в этот самый момент стоит на границе меж ними. Я