Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

Улыбнулась и спохватилась: все же их диалог не очень хорошо выглядит в глазах Иосифа, — они словно флиртуют. Решительно добавила:

— Дмитрий, вам пора на сцену.

Вечер поэзии был в разгаре. Поэты поочередно выходили на сцену — и перед тем, как начать, каждый, в одинаковой манере, вскидывал подбородок, обнажая перед зрителем горло. Марина, впрочем, смотрела на подмостки почти равнодушно — даже когда выходил Бродский. И тем более — Бобышев. Уставала от потока ярких, специально подогнанных друг к другу слов; поэтические выступления быстро слились в одну серую, монотонную, словесную нить. Утомлял и Иосиф — со своей характерной, вибрирующей манерой подачи строки.

Постепенно выбывали слабейшие. На сцене, в соответствии с реакциями зала, остались двое — Бобышев, Бродский. Две буквы Б, разделенные пространством сцены, словно запятой. Они и стояли сейчас, как два дуэлянта, настороженные, по-особенному внимательные друг к другу. Когда, выдвигаясь в центр эстрады, начинал читать один, другой не без ревности прислушивался к плодам чужого вдохновения. Бобышев старался использовать софиты — выгодно встав под световой поток, драматически отсвечивая бледным лицом, читал проникновенно и взволнованно. Чеканил слово, как комсомолец, впечатывал в зал строфу, лишь изредка заглядывая в листочки. Бил, словно пытаясь обойти глаголом и самые дальние ряды зала — там, где сидела она — добраться и до самых неуступчивых сердец. Но лишь заканчивал финальную строку, как Бродский пружинисто делал шаг вперед, — с ехидной улыбкой, как ковбой, готовящий ответный выстрел, знающий, что он-то не промажет.

Марина казалось, что в иные моменты Иосиф похож на паука, плетущего паутину. Вот он стоит на сцене, молчит, сосредотачиваясь на какой-то внутренней ноте — глядя сейчас даже не на зрителя, но поверх голов. Чуть неуверенным голосом, как бы пробуя акустику помещения, выбрасывает в воздух первую строку — и она змеится, как тонкая белая нить, видимая лишь ему одному. Следом появляется вторая, третья, и вот нити-слова начинают складываться в сложный узор поэтической паутины: крепка, изящна, невесома. Легкая строка льется со сцены в зал. Она дурманит, опускаясь на головы собравшихся, она обволакивает их и убаюкивает — и вот уж зритель не в состоянии пошевелиться, понимая, что увяз в плотном коконе восторга… Бродский заканчивает чтение, и только тут опускает свой взгляд на лица. Смотрит на толпу, усталым взглядом победителя, смотрит, выискивая в рядах чей-то знакомый лик… Да нет, не просто знакомый, но единственный, родной.

Заерзав на стуле, Марина вдруг поняла, что поэт смотрит на нее.

Зрители шумят в сдержанно-одобрительном гвалте, а он смотрит, смотрит издалека, остановившимся взглядом, не замечая никого другого, видя только одну. И Марина особенно остро ощущала сейчас ту извечную неуверенность Иосифа перед ней; возможно, она единственная, кого не зацепила, не увлекла магия его словес. Вот он читает, обращаясь к ней, а она не внемлет летящему к ней глаголу. Сами модуляции голоса раздражают — ей бы лучше листок, с тем же самым стихом, ей бы прикоснуться к нему взглядом…

Под самый конец вечера, освоившись в зале окончательно, установив контакт с толпой, Бродский читал особенно вдохновенно. Бобышев явно проигрывал поэтический поединок, но отказывался признавать очевидное; озабоченно копался в своих бумагах, выискивая проверенные временем перлы. Выступал неуверенно, без былого задора, часто дотрагиваясь до лица — это выглядело как оборона. Возвращаясь мелкими шагами в свой угол сцены, выглядел сникшим — и Бродский уже бросал на приятеля победные взоры.

А потом снова взглянул на нее, на Марину: так триумфатор глядит на приз. В этот-то момент она и почувствовала, что помимо схватки за зрителя, в зале ведется и другая борьба — за ее душу. И, что противнее, за тело. Вдруг обнажившаяся суть поединка вызывала в ней внутренний протест — чего-чего, но быть для кого-то победным кубком — и даже вазой — она не желала.

А следом дошло, что, пожалуй, не дождется конца византийской схватки. Поднялась, выразительно скрипнув стулом. Направилась к выходу, и несколько голов синхронно обернулось на звук шагов. Шла и в спину ее нагонял торопливый, сбивающийся от волнения голос Бродского — он будто пытался вернуть свою женщину летучей строкой. Подходила уже к выходу, когда молитвенный бубнеж оборвался на полуслове. Лопнула, с легким треском, плетомая им нить — и древний зал обрел тишину.

Помедлив, обернулась. Иосиф стоял один в освещенном пространстве сцены. Стоял с побелевшим лицом, накрепко стиснув губы — и обреченно смотрел ей вслед.

Быть, а не казаться

1.

Это был день торжества матери. В одно из последних чисел ноября она вошла в танцевальный зал. И казалось, не было в этом ничего необычного: сновать по нему в бытовой суете для домашних было нормой. Помаячив у входа, задержавшись на дочери взглядом — разве чуть дольше, чем обычно — мать уже готова была что-то сказать. Но, передумав, бесшумно вышла.

А затем появилась снова, и опять этот взгляд.

Марина работала над иллюстрациями к детской книжке — следовало изобразить счастливого ребенка, беззаботно бегущего к звездам. Работала, пытаясь вспомнить себя в том возрасте — но бумажное дитя, показывая характер, выходило статичным, со злым, некрасивым лицом. Небесные светила, конфликтуя с красками, отказывались выдавать тот приглушенный свет надежды, свойственный детству. Художница билась над рисунком весь день, злясь на свою бездарность. В какой-то момент пыталась даже разговорить ребенка — словно был ее собственный. Но как бы ни была поглощена процессом — все же зафиксировала краем зрения маневры родительницы. Такое бывало и раньше — если предстоял важный разговор. Маман войдет в комнату, вот так же взглянет на нее, словно примеряясь к тяжелой беседе, а после выйдет — со вздохом или без.

Значит, объявится вновь — и точно, вошла. В руках что-то белое, нет, даже серое. Подойдя к столу, тактично кашлянув, развернула перед ней газетный лист:

— Вот, прочти…

Сказала как бы с сочувствием, но за ширмой фальшивой участливости — тень плохо скрытого торжества.

Статья была опубликована в «Вечернем Ленинграде», и она была об Иосифе. Дешевая бумага, грязноватый заголовок — «Окололитературный трутень». Пробежав первые строчки, недоуменно вскинула глаза на мать:

— Случайно увидела, — торопливо пояснила родительница. — Шла из магазина, а тут «вечерка» во всех киосках…

Марина читала статью со все возрастающей внутренней яростью.

«С чем же пришел этот самоуверенный юнец в литературу? На его счету десяток-другой стихотворений, переписанных в тоненькую школьную тетрадку, и все эти стихотворения свидетельствовали о том, что мировоззрение их автора явно