Бродский, Басманова, третий - Рамиль Бакирович Халиков

— Шла мимо, Дмитрий. Решилась вот заглянуть. Надеюсь, не помешала?

Огонек вопроса в его глазах разгорелся лишь ярче. Подумав, изрек:

— Кофе?

— Лучше чаю.

Хозяин в некотором облегчении выскользнул в дверь. Разбудил стихии, дремавшие в соседнем помещении, а это была кухня: подул теплый ветер, зашумела вода, вспыхнул огонь газовой горелки. Вернулся с подносом с двумя стаканами чая: как рыцари в доспехах, закованы в подстаканники. Стоят настороже, словно перед поединком, и уже взметнулись ввысь ложки-копья. Переместив взгляд на хозяйскую тахту, машинально нащупав в сумке книгу, Марина сказала:

— Закройте, пожалуйста, дверь.

И сама удивилась собственной смелости. Стеснительно оценив ее взглядом, Дмитрий закрыл дверь — но тут же побежал и распахнул окно, впуская в комнату осень. Чай остывал. Понимала: визит слишком внезапен, его метания следует переждать. Что ж, подождет.

— Марина, а вы действительно хотите чаю?

— Нет, не хочу.

Ответила, глядя ему в глаза. Неужто дозрел? Бобышев помялся. Просительно взглянул на закрытую дверь — как пес, зовущий на прогулку. Воскликнул с нарочитой бодростью:

— А не выйти ли нам тогда на воздух?

5.

Когда проходили мимо телефона-автомата, за стеклом заметила знакомую девицу: вновь звонит любимому, вновь объясняется… Из будки донеслось: «Митя, ты такой баран!» Марина остановилась:

— Дмитрий, я, пожалуй, пойду…

Решение приняла еще в парадной, пока спускались. Обволакивал стыд — почти осязаемо, как облипает платьем после дождя. Хоть и старалась замкнуться в маске показной невозмутимости, что-то прорывалось, пробегало по лицу — Бобышев посматривал на нее с интересом. Пора бы уже остановиться. Книженцию Лившица — выкинуть…

— И простите за вторжение.

Он как-то жалко закивал. Неловко, сухо распрощались. И уже уходила, когда нагнал ее на соседней улице вновь. Пошел, как ни в чем небывало, рядом. Шли какое-то время в тугом молчании.

— Марина, а давайте все ж таки прогуляемся?

Не стоило раздувать ошибку. Не говорить бы с ним сейчас совсем — просто уйти. И больше никогда не видеться. Ее молчание он понял по-своему:

— Нам, ленинградцам, живущим в центре, повезло. Вышел из дому — и у каждого рядом собор, святые места. У Иосифа — Преображенский. У вас — Никольский. Есть такой и у меня.

— Смольный, — кивнула Марина.

— Бывали, конечно же?

Кивнула, уже почти понимая — она с ним пойдет.

— Но в том месте, куда поведу — точно нет. Я знаю, как пробраться на самую верхотуру. Правда, ремонт… Но вид на город — волшебный. А на десерт — свожу вас в особенное место у Невы, тихое-тихое…

— И что же это за место?

— Бобкин сад.

Взглянула на Бобышева — тот был вполне серьезен.

— Бобкин, — улыбнулась, — сад? Уж не в вашу ли честь?

— Я не шучу — ну вот так назвали.

— И чем же он особенный?

— Знаете, — он взглянул на нее со значением, — у каждого есть свой собственный список запретного. И в том списке такие бывают пункты, что аж зубы сводит от желания — но и думать об этом не моги.

— Вы это о чем?

— Бобкин сад, — сказал он почти невозмутимо, — как раз из тех самых запретных мест. Проход для простых смертных закрыт. Но, конечно, не для тех, кто в курсе узких мест. И какой там пляж! Сами увидите. Легкий, песочный, по которому проносятся солнечные дети…

Слева листва деревьев, справа камни домов — прошли вдоль желтой каменной ограды Таврического дворца. На Воинова свернули направо, к Смольному. Кажется, шок от ее внезапного вторжения начинал проходить, и Бобышев вновь стал похож на себя прежнего — чувствовала, как поглядывает на нее, — хищно, плоско, по-мужски. И даже, кажется, с запоздалым сожалением.

— Донесли, что вы ходили с Джозефом в Эрмитаж.

— Да, — отвечала сухо.

— На кого-то конкретно?

Пожала плечами:

— Просто так.

— Вам, насколько знаю, нравятся малые голландцы?

— Не только.

Она пришла от Иосифа — к нему. Пришла открыто и где-то бесстыдно. Было бы неуместно сейчас говорить о Бродском — и о времени, которое ему отдавала. Бобышев, кажется, не понимал — а она не знала, как ему дать понять.

— И как вам картины Джозефа? Видели, конечно… Несомненно, под вашим влиянием он и стал рисовать. Мы уж боимся, не бросит ли стишки.

— Мы — это кто?

— Друзья.

— Шутите, конечно. Нет, не бросит, — сказала Марина. — А его художества…

Одернула себя — желания рассуждать о нем не было совершенно.

— Нет, вы это напрасно. На днях Джозеф показывал мне картину. Удивительная. Просто поразительное полотно!

Сразу поняла, какую картину имеет в виду. На ней нарисованы были двое, Марина да Иосиф, в ее танцевальной комнате.

— Двойной портрет. Мужчина. И женщина. Стоят в комнате, овальный стол, абажур бумажный. Она смотрит в сторону, он же — на нее. Его лица не разобрать, но это, конечно, Джозеф. А вот женщина…

— Понравилась? — спросила, как бы равнодушно.

— Волшебная. Ее лицо в полумраке, тонкая фигура, но особенно губы… Я бы сказал, что пережил момент высокого искусства. Увидел ее — и вдруг необыкновенно ярко захотелось поцеловать.

Спросила со смешком:

— Полотно?

— Ту, с которой она была списана. — Осторожно скосил взгляд на Марину. — Хотя, признаться, видел ее и прежде — и такого желания не возникало. Надо отдать Джозефу должное: он сумел передать самую суть женщины, тот волшебный исток, с которого она начинается, — но который виден не всякому. Да, определенно, он смог!

Смольный стоял в лесах, легко поднялись на самый верх. Не смотрела и в сторону спутника, но ощущала — Бобышев рядом. Близко, куда ближе, чем тогда, в квартире… Шарахался от нее, а тут, того и гляди, накинется сам.

— В планах было построить еще одну колокольню, много выше собора, — сказал Бобышев. — Было бы самое высокое здание Европы. Но Растрелли отказался от своего замысла.

— А выше и не надо, Дмитрий.

— Почему же?

— Часто бывает, что голова в облаках — и мы не замечаем того, что рядом. А ведь достаточно лишь протянуть руку.

Бобышев вновь взглянул на нее со смятением, с той опаскою, с какой смотрел в квартире. Через раскрытое окно пролез вовнутрь нефа, под купол, и вот уже идет по широкому карнизу, щедро помеченному птичьим пометом, над опасной глубиной.

— Ящики! — показал куда-то вниз.

Преодолевая головокружение, взглянула: действительно, перед аналоем — штабеля заколоченных ящиков.

— Что это?

— Сокровища Эрмитажа, полагаю. Это помещение используется под склад.

Фразы изрекал с каким-то надрывом, смотря вниз совершенно без страха. Марина поглядывала на него с тревогой, как смотрят на мужчин, когда опасаются их безумств.