Предатель. Цена прощения - Александра Багирова

На следующий день у Синичкина едва пар из ушей не валит. Движения резкие, раздражительные.

- Что-то я не помню, чтобы Родион ранее такое вытворял? – говорит, когда сын уходит в ванную умываться.

- Он изменился за эти годы, - отвечаю беспечно.

- А ничего, что я не могу время с женой провести? – фыркает.

- Ребенку страшно. Я не могу его оставить.

- Отвези его к Степану, своим подружкам, брату. Кому угодно! Виолетта, хватит! Мое терпение на исходе!

- И что ты сделаешь? – подхожу к закипевшему чайнику и делаю себе чай.

- Оставлю его с нянькой. Тебя в охапку и сниму нам отель! Родион не маленький и беспомощный ребенок! – бьет ладонью по столу.

Капец… он же реально может это сделать…

- Сереж, ну чего ты завелся, - мягко улыбаюсь птице.

Он аж вздрагивает. Я никогда его так не называла. Смотрит на меня внимательно.

А я иду к нему с чашкой в руке, покачиваю бедрами и строю глазки.

- Ты не представляешь, сколько я ждал, - говорит уже мягче.

- Но ты же сам сказал, что примешь моих детей, - поднимаю руку и провожу ладонью по его волосам.

Внутренне содрогаюсь от омерзения. А снаружи я сама нежность.

- Говорил. И я обещаю стать отличным отцом. Но ведь должно же быть время у нас с тобой… личное…

- Конечно, - киваю, наклоняюсь к нему, его взгляд жадно скользит в вырез моего халата, - Мы все-все наверстаем, - тянусь чтобы его поцеловать, неуклюже дергаю рукой и дымящийся чай выливается на его ширинку.

- Ааа… - Синичкин вскакивает, отталкивает меня. Глаза из орбит лезут, орет дико. – Что ты сделала!

- Ты это… прости… я случайно, - прикладываю руку к губам, пряча злорадную улыбку.

Синичкин меня уже не слушает. Звонит в скорую. Открывает кран и льет в обожженное место холодную воду.

- Как же больно… Ты специально да! – рычит сквозь зубы

Замечаю на пороге сына. Он с невозмутимым видом наблюдает за всем.

- Мама, случайно. Я все видел. Она не хотела, - склоняет голову на бок.

- Скораяяяя, мне нужна помощь… это же… это…

- Да, вы можете перестать быть полноценным мужчиной. Зависит от повреждений, - серьезно заявляет Родион. - Но мы будем надеяться, что вас спасут.

Синичкин падает на пол, скручивается в позу эмбриона о отчаянно голосит.

Глава 53

В больницу приходится ехать за Синичкиным. Он настоял, а я по понятным причинам не могла отказать.

У нас дома старалась не смотреть, на него со спущенным штанами. Омерзительно. Но то, что увидела, до сих пор стоит перед глазами, заставляя содрогаться.

Так хотелось, чтобы у него там все сварилось и отвалилось. Да, я становлюсь жестокой.

А со мной как? Забрать у матери ребенка? Заставить поверить, что он мертв?

И это я еще не уверена, что он реально знает, где мой сын. И жив ли он вообще.

Родион остался дома ждать няню, она его в школу отведет.

В больнице выяснилось, что у птицы ожог первой степени.

Я расстроилась.

Синичкина оставили на сутки в больнице.

- Вот еда, - кладу на тумбу заказанные продукты. – А я поеду.

- Никуда ты не поедешь, дорогая, - скалится. – Будешь сидеть рядом с мужем.

- У меня работа. Дел много. Я позвоню тебе, - стараюсь говорить миролюбиво.

- Думаешь, я не понимаю, что ты это специально?

- Я? – всплескиваю руками. – Да как я могла?!

- Ты боишься нашей близости. Кстати, зря. Я покажу, что значит быть с настоящим мужиком! Выть подо мной будешь.

Ага буду, еще как, от омерзения и отвращения.

- Это все случайно получилось, - глупо улыбаюсь.

Синичкин смотрит на меня. Долго, пристально.

Затем морщится от боли…

- Ааа… как ты на меня действуешь… заводишь с полуоборота.

- А тебе нельзя. Потому я пойду, - пячусь к двери.

- Стоять! – рявкает.

- Ты должна искупить свою выну. Виолетта, - вздыхает. – Я все делаю для нас, хочу, чтобы мы скорее стали счастливой, настоящей семьей, а ты все портишь? Или ты совсем не хочешь увидеть сына?

- Хочу. И ты это знаешь. А ты меня мучаешь неведением. Скажи, где он, и мы попробуем.

- Ты меня идиотом считаешь? – уголки губ вверх ползут. – Пока я не буду на сто процентов уверен, что ты мне принадлежишь, о сыне ты ничего не узнаешь.

Как же мне в этот момент хочется оторвать все, что там у него еще осталось. И исцарапать рожу. Бить, бить и бить, пока не вытрясу из него правду.

Но я держусь. Не знаю, из каких сил.

- Как я могу думать о чем-то, о нашей семье, если понятия не имею, где мой сын? Я постоянно переживаю. Тревоги меня съедают. О какой близости в таком состоянии может идти речь?

- А ты думай иначе, твое послушание приближает встречу с сыном, - подзывает меня рукой. – Подойди и поцелуй меня.

На негнущихся ногах иду к нему. Оставляю быстрый поцелуй на губах. Содрогаюсь.

Но этот гад ловит меня, обхватывает руками так, что заваливаюсь ему на грудь и впивается мне в губы, облизывает их. А меня выкручивает, задыхаюсь, вырываюсь.

Только когда надавливаю на обожженное место, он отпускает меня.

Опрометью бегу в туалет, желудок пустой, но меня очень долго выворачивает наизнанку.

Возвращаюсь в палату, как на пытку.

- Ничего, привыкнешь. И осторожней со мной. Я по твоей милости ранен, можешь осторожно погладить. Пожалеть меня, - только от этих слов, приступы тошноты снова накрывают.

- Боюсь тебе навредить, я такая неуклюжая.

- А ты думай, что каждая ласка, делает тебя ближе к сыну, а твое упрямство отдаляет. И ты не забывай, что один звонок, и жизнь малого превратиться в кошмар. Я могу это устроить. Что будет голодать неделями, вымаливать кусок хлеба. Ты этого хочешь?

Он говорит, а я чувствую, как мое сердце кромсают в клочья. Я не могу это слышать, не то, что представлять.

Присаживаюсь, через одеяло делаю как он просит.

Несколько секунд. И рука печет, огнем горит, хочется ее отмыть от этой грязи.

Приходится сидеть