Мы (не)возможны - Инна Инфинити

Меня парализует от папиного вопроса. Я застываю на месте, судорожно соображая, что ответить. Мое молчание затягивается, и папа ухмыляется.

— Пойдём ко мне в кабинет, Вероника. Нам есть, о чем поговорить.

Глава 37. Предатель

Я сажусь напротив папиного массивного рабочего стола. В кабинете отца, как обычно, накурено. Запах табака, к которому я привыкла с детства, просачивается в ноздри и дерет горло. Я догадываюсь, что предстоит тяжелый разговор. Папа откидывается в широком кожаном кресле. Пристально на меня смотрит, словно пытается подавить взглядом. Я не тушуюсь, хотя в глубине души, чего греха таить, страшновато. Отец достает сигарету из пачки и закуривает.

— Я знаю про тебя и Германа, — выпускает струю дыма. Она доходит до моего лица, и я задерживаю дыхание.

Что ж, может, оно и к лучшему. Сколько еще нам скрываться? Пожимаю плечами.

— И что?

Папа хмыкает.

— То есть, ты считаешь это нормальным?

— Ты позвал меня, чтобы читать нотации о морали? Внушить мне чувство вины перед Леной? Так вот, мне плевать на Лену. Герман развелся с ней, их брак завершен.

Отец глубоко затягивается. Кончик папиросы стремительно превращается в пепел. Папа не успевает стряхнуть его, поэтому пепел осыпается на его живот в серой домашней рубашке.

— Я позвал тебя, чтобы сказать следующее: я не хочу видеть Германа в своей семье. Он больше не входит в круг моего доверия. Герман предатель. Герман ненадежный. На Германа нельзя положиться. В любой момент он может кинуть. Я не желаю видеть в своей семье таких людей. Когда-то я слишком много поставил на Германа, но, как оказалось, сильно в нем ошибся. Я готов принять Германа обратно в семью, только если он покается перед Леной и вернется к ней. Ни при каких других условиях я не желаю видеть Ленца в своем доме.

Мне требуется пара секунд, чтобы осмыслить папины слова.

— Так это все — забота обо мне? Типа Герман ненадежный и все такое, поэтому не достоин меня? Или я что-то не так поняла? — я тихо посмеиваюсь.

Отец тушит в пепельнице бычок и скрещивает руки на животе.

— Ну а ты сама как думаешь? Можно считать надежным мужчину, который сначала женится на женщине, затем без причины бросает ее, а после лезет на ее сестру!?

Это было бы смешно, если бы не было так грустно.

— Пап, ты слегка опоздал с заботой обо мне. Надо было заботиться, когда мне было двенадцать. А сейчас уже поздно.

— Я и заботился о тебе, когда тебе было двенадцать. Или ты думаешь, я просто так согласился отправить тебя к бабке в Петербург? Думаешь, я не видел, какими глазами ты смотрела на Германа тогда?

Я застываю на месте. Что?

Отец подается вперед, но упирается животом в стол.

— Ты смотрела на него, как собачонки глядят на хозяев. Я отправил тебя к бабке, надеясь, что за годы взросления эта дурь уйдет из твоей башки. Я оплачивал твои поездки за границу, чтобы ты посмотрела мир и других людей. Но ничего не изменилось. Ты по-прежнему смотришь на него, как собака на хозяина. Выкинь это дерьмо из головы, Ника, и посмотри вокруг на других мужчин.

Я шумно сглатываю. В горле пересохло, а запах табака только усугубляет мое состояние.

— Значит, ты всегда знал, что я люблю Германа?

Отец брезгливо кривится, как будто я произнесла нечто ужасное.

— Люблю! Какое громкое слово для мужчины, который в любой момент может вставить нож в спину. Почему из всех мужчин ты выбрала именно такого — гнусного предателя? Что с тобой не так, Вероника?

Папа тянется к сигаретам. Я опережаю его, хватаю пачку и отбрасываю в сторону.

— Я сейчас блевану от твоих сигарет, — цежу.

Папе не нравится мой поступок, но он сдерживается. Вот прям усилие над собой делает, я вижу. Окидывает меня холодным взглядом. Его глаза всегда влажные. Хрен его знает, что это означает. Может, болезнь какая-нибудь. Мне кажется, мачеха должна заниматься его здоровьем, раз уж сидит на полном пансионе, но я не уверена, что она это делает.

— Если Герман бросил Лену, — продолжаю, пока папа молчит, — это не делает его предателем. Люди могут разлюбить друг друга, люди могут расстаться. Это жизнь, так бывает. Герман всегда был честен с Леной. Если она продолжает на что-то надеяться, это ее проблема. Герман ничего ей не должен.

— За годы работы в бизнесе у меня выработались собственные критерии честности, порядочности и преданности. Герман больше не соответствует им.

Подаюсь чуть вперед к отцу.

— Я не твой бизнес-проект.

— Вот именно. В бизнесе я еще могу вынести Германа, и то с натяжкой. На самом деле я давно хочу его уволить.

Я саркастично улыбаюсь.

— Герману принадлежит блокирующий пакет акций компании. Ты можешь уволить его с поста вице-президента, но ты ничего не можешь сделать с тем, что Герман владеет четвертью акций компании. Это его бизнес тоже, это его компания тоже.

— Именно поэтому я и считаю Германа предателем. Я отдал ему двадцать пять процентов акций своего бизнеса. Я сделал это, потому что Ленц был частью моей семьи. А он отплатил тем, что одной моей дочке вставил нож в спину, а затем как ни в чем не бывало полез на вторую мою дочку.

Мне до ужаса режет слух слово «дочка» по отношению к Лене.

— У тебя только одна дочь — я. У Лены, между прочим, есть свой живой отец.

Папа все-таки тянется к пачке сигарет через весь стол. В этот раз я не мешаю ему. Достает папиросу, прикуривает ее и тут же заходится громким кашлем. Я аж морщусь.

— Может, тебе провериться на рак легких?

— Не паясничай.

— Я серьезно.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Ника? — игнорирует мою просьбу проверить здоровье. — В том, что ты изначально приняла в штыки мое решение жениться после смерти твоей мамы. Ты поэтому придумала себе любовь с Германом — назло Лене. — Отец выпускает дым и затягивается по новой. — И поэтому ты путаешься с ним сейчас. Это для тебя своего рода сатисфакция. Присвоить себе то, что принадлежит ненавистной Лене. Сделать ей больно, насолить. Откуда в тебе столько злобы и ненависти к людям, которые ничего плохого тебе не сделали? Это бабка тебе внушила?

У нас разговор немого с