Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Уверен, что если ты не сидишь в мощном железобетонном убежище, то все остальное безразлично. По-моему, куда лучше пролежать несколько минут под открытым небом, чем целый день дурак дураком сидеть в щели, где тебя к тому же может завалить землей, как в могиле. Конечно, если фриц охотится за людьми с пулеметом, лезть на открытое место глупо. Обязательным остается только одно: при любой опасности держать себя с достоинством и среди солдат, и тем более наедине с собой.

Генерал опять завел пластинку, по-видимому самую свою любимую: вальс с колоколами. Зашел начальник артиллерии корпуса и под эту музыку сказал, что вчера комиссар одного из батальонов подорвался на минах.

Севастополь все еще держится!

Генерал третий раз заводит один и тот же «Последний вальс».

Обед. Повар у генерала искусник — кормит как в ресторане. Сходство с рестораном усугубляется музыкой. Генерал то и дело встает из-за стола и сам меняет пластинку. Адъютант даже не пытается подходить к патефону. Заметив мое удивление, Поростаев сказал:

— Это единственный физический труд, который мне здесь доступен,— дрова колоть и носить воду не позволяет звание.

Свое пристрастие к «Последнему вальсу» ему пришлось признать открыто. Нравятся генералу и простецкие, чуть сердцещипательные песни, вроде «Раскинулось море широко». Да попробуй найти в армии человека, которому бы она не нравилась! Один только блюститель нравов, наш золотоулыбчивый Губер, для которого агитация и пропаганда шире, чем понятие «жизнь», один только он считает, что эта грустная песня вредна для армии.

В одном доме с Поростаевым живет и военком корпуса. Об этом человеке мне кое-что рассказывал адъютант Поростаева, благообразный молодой человек, старший лейтенант Карманов. Во время боя военком равнодушен к убитым. Однажды, когда на Ловати горел катер, прошитый зажигательными пулями с воздуха, военком своими руками переворачивал трупы обгоревших бойцов, осматривал их. Но вид мертвеца в обычной обстановке действует на него тяжело. Военком не может присутствовать на похоронах и стоять в почетном карауле,— все это поручает своему помощнику.

Сейчас у военкома собрались военкомы бригад и начальники политотделов. Они сидят за пятой бревенчатой стеной дома, но все равно все слышно. Разговор обычный для нашего болотного фронта: ни хлеба, ни сухарей, ни муки завтра не будет.

Почти из всех частей сообщают: у немцев — митинги. Одно из таких сборищ, за Ловатью в предполье, артиллеристы из 121-й бригады разогнали огневым налетом.

Все стало понятным: пал Севастополь.

Вечная слава, вечная память погибшим героям!

5 июля.

Пять часов утра.

Проснулся от утробных толчков, передающихся по ножкам кровати.

Бомбят немцы.

Адъютант только что разбудил Поростаева, дал ему в постель трубку телефона. Балабуха сообщает, что его бомбят сорок немецких самолетов и по всему рубежу начался шквальный пулеметный обстрел. Немецкой пехоты пока не видно.

6 часов. Балабуха сообщает: «Немец перешел в наступление против моего третьего сына».

Три немецких самолета только что сбросили бомбы на нашу деревню. Бомбы погано свистели, но упали «до» деревни и «после».

Вместе с Поростаевым ходили смотреть блиндаж — на случай, если немец серьезно займется штабом корпуса с воздуха. Убогий блиндажик, со тщедушным накатом. Как раз когда мы были там, немецкие бомбардировщики еще раз разгрузились над нашей деревней. В блиндаже с потолка посыпался мусор, поднялась пыль. Засунув за ворот кителя носовой платок, вытирая шею, Поростаев сказал:

— Вы можете побыть здесь, пожалуйста, не стесняйтесь. А мне надо работать — я пойду к аппаратам.

Мне пришлось ему сказать:

— Я пришел к вам не для того, чтобы прятаться от вас в преждевременную могилу.

На его простецком солдатском лице вдруг появилась какая-то совсем домашняя, уютная улыбка.

Как только мы вернулись в избу, генерал запустил «Последний вальс», и тут же, на посту наблюдения за воздухом, вразлад с мелодичными колоколами пластинки, дежурный ударил в медный колокол, подвешенный к ветке ракиты.

Минут через десять снова раздался медный вопль колокола.

Я рассказал Поростаеву об одном монастыре в Испании. Каждые четверть часа в этом монастыре начинают вызванивать на колокольне куранты. Дежурный монах подходит по очереди к каждой келье, стучит в дверь молотком, словно заколачивает в гроб гвозди, и выкрикивает по-латыни: «Метеп-(о топ!» (Помни о смерти!)

Мой рассказ произвел впечатление. Теперь, как только заноет колокол тревоги, Поростаев улыбается во весь рот и говорит:

— МетегИо топ!

И никогда почему-то после рассказа о монастыре он больше не ставил при мне пластинку «Последний вальс».

За обедом Поростаев предложил мне водку. Сам он за все время, пока шел бой, не выпил ни капли. Я, конечно, тоже не согрешил.

У Поростаева за обедом — и вообще весь день, даже когда его никто не вызывал к телефону,— был такой вид, словно он все время к чему-то прислушивается, ни на минуту не забывает о том, что идет бой за Коровитчино. Но порою он вдруг возьмет да и расскажет что-нибудь не имеющее никакого отношения к событиям дня. Может быть, он это делает сознательно — дает голове отдых.

В одну из минут затишья я узнал от него, как совсем недавно Куницын невольно добавил горя жене убитого комиссара одного полка.

Куницын очень ценил этого человека. Как только он узнал, что комиссар убит, он распорядился, чтобы жене комиссара были отправлены все его личные вещи, вместе с извещением о гибели.

И вот в посылке среди дорогих для жены покойного вещей она вдруг нашла белье женщины, с которой комиссар сошелся на фронте.

Оскорбленная жена прислала Куницыну письмо: она прокляла его за такую «заботу», за то, что он убил в ней то чувство, которое она сохраняла к мужу.

7 июля.

В шесть часов утра немцы ворвались в Коровитчино. Через несколько часов бойцы Балабухи выбили их из деревни, захватили две противотанковые пушки, несколько пулеметов, пленных. Отбить Коровитчино обратно помогла наша авиация — она метко бомбила боевые порядки немцев.

За обедом военком и начальник корпусной артиллерии выпили по сто граммов. Поростаев и сегодня не прикоснулся к стакану. Он рассказал нам о семилетием мальчике. Этот малыш живет в блиндаже у командира 7-й гвардейской дивизии генерала Бедина. Его бросила мать: она вскочила в машину, оттолкнула его от себя и убежала с немцами.

Мальчик одет как игрушечный солдатик — куколка: ему сшили по распоряжению Бедина крошечное красноармейское обмундирование. Когда с ним кто-нибудь здоровается, он берет под козырек и рапортует: «Сержант Иванов!» Если же с ним