Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

поздороваться, застав его врасплох (грязные руки или перекошен пояс), он сначала вымоет руки, заправит как следует гимнастерку и только тогда подойдет, щелкнет каблуками, возьмет под козырек и представится: «Сержант Иванов!»

Однажды «сержант Иванов» во время сильного минометного обстрела лежал под крутым берегом Редьи. Бедин лежал рядом и прижимал его к себе рукой. Мины рвались совсем близко, и осколки ехидно выли над головами. Одна мина попала в реку, обдала их обоих водой и мокрым песком.

Мальчик мгновенно вскочил и крикнул:

— Командир, не бойся — смотри, сколько рыбы наглушили, идем ловить!

Но этот же «сержант Иванов» боится ходить вечером у небольшого озерка возле КП дивизии; говорит, что его может схватить и утащить в омут лягушка.

9 июля. Кузьмино.

Наконец мы остались с «генерал-солдатом» одни,— правда, нас охраняет автоматчик, но он шагает следом за нами метрах в двадцати.

Прогулка по берегу Робьи. Я живу у генерала уже седьмые сутки. Обстоятельства мешали нам как следует поговорить о битве под Москвой. Беседовали главным образом за какой-нибудь трапезой: завтрак, обед, ужин — совсем не то, что нам обоим нужно. Тем более что за столом, как правило, нам вставлял палки в колеса военком — ему хочется говорить только о самом себе. А сегодня во время прогулки Поростаев неожиданно вытащил из внутреннего кармана свой лаконичный дневничок — записную книжку величиною в ладонь, прочел мне его почти весь. Теперь гораздо подробнее он рассказал о приеме в Клину Идена, о разговоре со Сталиным и о приезде в нашу армию М. И. Калинина. Без этого история Ударной была бы неполной.

Интересна психологическая подробность: даже по телефону Поростаев не мог разговаривать с Главнокомандующим сидя — он вытянулся в струнку.

Ради только одной такой прогулки стоило пройти по грязи тридцать пять километров и неделю выжидать удобного случая. Пользуясь записной книжкой, как памяткой, Поростаев рассказал мне и о первых днях прорыва немцев, когда они бросились на выручку из котла своей 16-й армии, о Борисовском лесе и о том, как сам он, Поростаев, оставшись совершенно один на дороге, принялся сколачивать свою собственную группу, останавливая порознь бредущих бойцов.

Моя задача выполнена. Теперь легче будет писать историю. Пора в обратный путь.

Повезло: дороги немного подсохли, к Поростаеву добрался комиссар штаба армии Перекалин. Мы возвращаемся вместе с ним на виллисе.

Когда мы уже садились в машину, Поростаев, вместо того чтобы «колоть дрова и носить воду», поставил,«Последний вальс». Окна были открыты, и мы отбыли под мелодичный перезвон колоколов. Таким образом, новелла о моем пребывании у командира 1-го гвардейского корпуса генерал-майора Поростаева получила изящную концовку.

11 июля. Шутовка.

Куницын вызвал к себе Губера, Коблика и меня, спрашивал, как идут дела, как работа над историей. Для того только и вызвал — очень интересуется историей. Обещал устроить встречу с членами Военного Совета и дать записку к начальнику Особого отдела. Хочу, чтобы меня познакомили с методами вражеской контрразведки.

На чердаке за бочкой очень трудно работать. Продувает насквозь ветер, рвет из-под пера бумагу. Однажды мне пришлось бежать на огород за двумя страницами — вытянуло струей воздуха в слуховое окно. И вот я сижу в избе за одним столом с Губером. Чердак остается как заповедник для отдыха, для размышлений и бесед с Кобликом.

Губер мешает. Ему почти безразлично, отвечаю я на его вопросы или молчу. Он душит меня монологами и чтением вслух.

Шутя я сказал Куницыну:

— Хорошо, если бы Политотдел издал приказ, запрещающий разговаривать с Ковалевским.

Улыбнувшись, Куницын обещал:

— Издадим!

Он выразительно взглянул на Губера и распорядился, чтобы мне обеспечили необходимые для работы условия.

Однако на Губера этот разговор не подействовал, он по-прежнему болтает без умолку. Забавно: он убежден, будто много сделал для меня, убежден, что «создал условия» одним уже тем, что поселил меня с собой, а не с остальными агитаторами.

Он принадлежит к породе начальников, которые не умеют выслушать другого человека и понять его, раскрыть его основную сущность, подбросить ему горючее, мобилизовать в нем все самое лучшее, вдохновить на дальнейший путь к его вершине и в работе использовать его самые лучшие качества. Вместо этого деревянное, навязчивое внушение своих требований. Губер вырос на узко политической литературе, без широкого образования, когда приобщаешься к искусству, к истории и к художественной литературе. Такие люди не чувствуют, что жизнь — это все, а пропаганда только частица жизни. У них нет чего-то глубоко своего.

Саша Королев рассказал мне о случае, про который он узнал во время своей последней командировки в бригаду Балабухи.

Когда немцы захватили Коровитчино, коммунист Мищенко получил шесть пулевых ранений. Его взвод был смят немцами на деревенском кладбище, и часть наших бойцов попала в плен. Мищенко кое-как перевязал индивидуальными пакетами свои раны и притаился между холмиками могил.

Он видел, как немцы заставили наших пленных бойцов выносить с кладбища раненых немцев. Один из бойцов споткнулся, неся раненого, и уронил свой конец носилок. Немцы тут же пристрелили его.

После того как раненые немцы были убраны с кладбища, наших бойцов заставили раздевать убитых красноармейцев. Мищенко успел к этому времени зарыть свой партбилет в могильном холмике. Подошли раздевать и его,— это были бойцы из его же взвода: Еропкин и Башмаков. Он им сказал вполголоса: «Не смейте — я еще живой!» Но один из немцев услышал голос «убитого». Мищенко принесли в штаб и начали допрашивать. Он ничего не сказал. Тогда его ударили по голове, и он потерял сознание. Его выбросили в сени.

В это время наша авиация начала бомбить Коровитчино. От воздушной волны полетели стекла. Немцы начали выскакивать из избы, побежали к щелям. Оставшись один, он сполз по приступкам в огород и залег среди картофельных гряд — в здешней сырой местности их делают очень высокими.

На этом огороде наши санитары и нашли истекающего кровью Мищенко, когда бойцы Балабухи отбили Коровитчино у немцев. Подошел к нему и сам Балабуха. Мищенко был очень слаб, но у него хватило сил показать, где он зарыл свой партбилет. Стряхнув с обложки землю, Мищенко припал к билету губами.

Я написал очерк об этом случае. Газета напечатала его. Всем агитаторам он понравился; Губер буквально сиял, всем показывая свой золотой зуб, как будто бы это он написал очерк и писал его своим золотым зубом.

Куницын охладил наш пыл. Он позвонил мне и объяснил очень мягко, как беспартийному, что член партии никогда не должен расставаться со своим партийным билетом.