Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Федя принялся стричь длинными очередями мелкий кустарник, выбивать из-под веток фашистов. Пулею с головы Феди сбило каску. Комроты Высоцкий надел ему пробитую пулей каску снова. Несколько раз в кожухе закипала вода. Раненые, те, кто не мог больше отстреливаться, носили из воронки в пилотках воду.

Немцы вызвали авиацию. Бомбы начали перепахивать астриловские огороды. Осколком Федю ранило в левую руку. Пришлось уйти с крыши блиндажа. Внизу, под накатом, Высоцкий перевязал Федю. Немцы опять подумали, что пулемет уничтожен, и, когда авиация отбомбилась, повели подошедшее пополнение снова во весь рост. В этот раз Федя тоже уничтожил их немало.

Когда в газете читаешь голую информацию: «Водном шестичасовом бою он уничтожил свыше 200 фашистов»,— это вызывает недоверие. Как же так? Немцы сплошные дураки, что ли? Их загипнотизировали и они как слепцы лезут под пулеметную струю?

Все дело в том, что за шесть часов боя Чистяков множество раз менял свою позицию: то бил через амбразуру блиндажа, то вытаскивал пулемет и стрелял с потолочного наката, то умно выбирал себе точку в исхлестанном пулями и осколками кустарнике.

Весь день продолжалась эта кровавая игра в кошки-мышки. За шесть часов Федя расстрелял 3500 патронов — все ленты. Конечно, пулемет, а вместе с ним и Федя были бы давно уже уничтожены, если бы Федя оставался на одном месте.

Когда кончились ленты, Федя работал автоматом, а когда иссякли все диски, бросал гранаты. Уже в сумерках он сделал последний в этот день выстрел — убил немецкого офицера, заходившего с тыла. Выстрелил Федя в офицера из пистолета, который отдал ему Высоцкий, к тому времени уже раненный.

Совсем стемнело. Раненых перенесли вброд через Каменку и здесь, на другом берегу, принялись окапываться. Как пишут в таких случаях: «Атака немцев захлебнулась», на другой берег прорваться им не удалось,— их не пустил маленький повар, ленинградский слесарь Федя Чистяков.

20 июля.

Моя беда в том, что я всюду ношу с собою самого себя. В лучшем случае я буду иметь записки своих переживаний на войне, помимо примелькавшихся боевых эпизодов и анекдотических случаев из фронтового быта. Будут у меня отдельные эпизоды, сцены, но в живую душу тружеников войны проникать не удается. Вероятно, не умею. Нет психологических находок. Я мало вхожу в понимание людей, может быть, все из-за той же возни с самим собой.

Конечно, я лирик, созерцатель. С таким вооружением трудно вести оперативную работу не только в армейской газете.

Пленные немцы называют нашу «катюшу» «Полевая булочная», «Ураган».

Роман. Может быть, один иэ главных героев романа — писатель? Ну то, что переживал я.

Показать, как ходит писатель по дорогам войны (мои уже бесчисленные командировки), видит детали, сцены — отдельные элементы фронтового бытия, знает множество боевых эпизодов, но целое в его сознании никак не складывается, и понимание главного героя всенародной трагедии — рядового бойца — писателю все еще недоступно.

Уже второй номер «Красной звезды» появляется с повестью Гроссмана «Народ бессмертен». Первый отрывок как раз тем меня и обрадовал, что герой мыслит, и я с особой силой затосковал о встрече с Василием Семеновичем. Во втором отрывке заметна торопливость. Он сам писал мне из Чистополя: «Тесто еще не взошло, а я его — в печь». Слишком рано с такою подробностью говорится о людях, к которым у читателя еще не возник интерес. Подробно можно описывать после того, когда читатель уже начал пристально следить за героем, который заинтересовал его по самому ходу действия.

Записываю это в тетрадь, потому что верю — Василий Семенович жив, иначе его фамилия была бы дана в траурной рамке.

Есть приказ Сталина, говорящий о потере Керчи, как о крупнейшем поражении за все время войны.

Разгром под Керчью решил судьбу Севастополя и развязал немцам руки для удара на Воронеж и юго-восток. Немцы на два дня опередили наше генеральное наступление с выходом к Перекопскому перешейку.

Они теперь рвутся в обход Ростова, на Кубань, на Каспий — к нефти. К нефти же рвется и Роммель в Африке, через Египет. Будем надеяться, что немцы нефть все-таки не захватят.

Есть предположение, что смазочных масел Германии хватит только до сентября. Не знаю, уже сколько раз специалисты ошибались в подсчетах. Ясно только одно: нефть Гитлеру нужна, и ему необходимо добиться решающих успехов до открытия второго фронта.

Стратегическое положение Ударной так своеобразно, что среди приезжающих к нам работников штаба фронта есть выражение: «Отправиться к немцам в тыл».

21 июля.

Дождь. Дождь всю ночь. Ну и, конечно, газеты не пришли — посадочная площадка раскисла.

Последнее время нас очень хорошо кормили, теперь опять все разладится. Только бы успели подвезти боеприпасы. Разведка сообщает, что немцы подбросили шесть дивизий.

11-я армия перерезала большую дорогу из Старой Руссы на Демянск, у немцев остался только проселок. Перешеек стал еще уже — он простреливается и нами, и 11-й армией, стоящей против нас по ту сторону перешейка. Возможно, что опять возьмем в кольцо 16-ю, но что толку? Надо бы уничтожить всю Демянскую группировку. Впрочем, хорошо уж и то, что мы оттягиваем на себя какие-то силы в дни, когда на юге решается судьба войны, решается наша судьба.

25 июля.

По данным разведотдела (через партизан), немцы вывозят из Старой Руссы артиллерию и технику. На дороге такая картина, как будто они эвакуируют город. В то же время они дополнительно усиливают оборонные укрепления. Все население, начиная от двенадцати лет, на окопных работах.

А там, на юге, бои идут уже под Ростовом.

Ростов сегодня уже не упоминается. Неужели оставлен?

Как скоро зарастают человеческие следы. Семь месяцев назад хозяйка нашей избы сняла солому с крыши сарая, чтобы она не вспыхнула от зажигательных пуль с немецких самолетов, как случилось это во многих домах Шутовки. А сейчас потолочный настил сарая уже густо зарос травой — хоть коси: здесь и васильки, и ромашки, и куколь, и другие цветы.

В разговоре с Кобликом я перешел на мрачную философию. Допуская, что в романе возможен герой с такой философией, я начал думать за него и спорить с Кобликом, держа сторону героя, чтобы доработать его философскую позицию. Таким способом, неведомо для Коблика, я работал над будущим романом.

Я говорил:

— Зачем материи самопознание, самосознание? Зачем космосу, чтобы материя сознавала сама себя? Не паразитирует ли человечество на космосе? Не является ли сознание болезнью материи, как пятно на загнивающем яблоке? Ведь в природе, в космосе не существует «зачем», нет цели, есть только «почему» и «отчего».