Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

— Ну вот, товарищ Ковалевский, здесь мы с вами вполне можем работать.

И... проговорил, промучил меня своею «золотой улыбкой» весь вечер.

4 августа.

Ходил в Бор в Особый отдел армии, к капитану госбезопасности Дугину. Возвратился ночью. Туда и обратно — 24 километра. Но из-за грязи тропинка так виляет, что если ее вытянуть в ниточку — получится много больше.

Манера говорить у Дугина медлительная, ультратихая. Так говорит обычно человек, обладающий большой властью, каждое слово которого ловят с полушепота. Я простоял минут десять, разговаривая с ним (а ведь обо мне ему звонил Куницын), и он не предложил мне сесть. В конце концов я спросил: «Разрешите сесть?»

Но тон беседы — совершенно доброжелательный — тоже, конечно, результат звонка Куницына. Вызвал к себе начальников двух отделов: общеармейского и отдела борьбы с вражеской контрразведкой. Приказал подобрать мне документы, оказывать полное содействие.

Веселый случай.

Разведка 49-й бригады провела в тыл к немцам девяносто партизан. Выполнив эту основную задачу, разведка захватила с собой, взяла в плен старосту из деревни и несколько девушек, местных жительниц.

Когда их привели в Бор, оказалось, что все они — наши люди. Староста работает по заданию Особого отдела. Этим же отделом были подосланы в деревню и девушки.

Староста, воспользовавшись пребыванием в Особом отделе, дал ценные сведения и в этот же день был переброшен обратно.

В отделении по борьбе с вражеской контрразведкой на столе вместо скатерти разостланы громадные листы из Библии. Ожидая, пока закончит свои дела и будет со мною беседовать начальник отделения, я сидел и читал: «А один человек случайно натянул лук и ранил царя израильского сквозь швы лат. И сказал он своему вознице: поворота назад и вывези меня из войска, ибо я ранен.

Но сражение в тот день усилилось, и царь стоял на колеснице против сириян, и вечером умер, и кровь из раны лилась в колесницу.

И провозглашено было по всему стану при захождении солнца: каждый иди в свой город, каждый в свою землю!»

«Ничему не удивляйся» (Гораций).

Язык:

«Если не будешь лежать смирно — будем ругаться до хрипков» (говорит санитарка раненому).

«Будем поднимать культурный вид».

«Когда с едою некрасиво, а ходьба большая — устаешь».

«Я тебе устрою бледную жизнь».

Основное, абсолютное мерило ценности человеческих поступков: поступки не должны мешать прогрессивному развитию общества.

6 августа.

Роман. Он признавал равноценность ощущений человеческих существ, как бы ни была велика разница в эпохах, в которую они жили. «Жизнь=жизни». Основное — ощущение того, что ты существуешь, дышишь, видишь небо, землю, свои руки. А будет ли на земле костер и стреноженный конь или же небоскреб и автомобиль — не это определяет ценность существования.

Человечество — растущее из глубоких недр космоса древо. Из живого дерева мы не можем выпилить кусок, сказав, что этот метр ствола «лишний» для жизни дерева. В стволе дерева нет «лишних» участков. Весь ствол — от корней до кроны — участвовал в создании дерева, все имело равноценное значение с точки зрения существования дерева.

У человечества тоже нельзя зачеркнуть или сбросить со счета какой-нибудь кусок — эпоху. Каждая эпоха занимала органическое место в стволе человечества: без предыдущей не существовало бы следующей эпохи.

Думать иначе — значит высокомерно, пренебрежительно смотреть на прошлое человечества и свою собственную эпоху считать тоже неполноценною, на том основании, что человечеству предстоит более блестящее будущее.

Возражение: «По-твоему, эмбрион равен зрелому человеку?»

В глубине души герой романа чувствовал уязвимость своей позиции.

Человек=человеку, как существо с равными потенциальными возможностями или, вернее, правами ощущать жизнь. -ч

В этом отношении человек, стоящий на низшей ступени развития, равен высокоцивилизованному человеку.

Ну, а если углубиться дальше, вспять истории человечества? Обезьяноподобные люди тоже равны человеку цивилизованному?

Тогда надо идти еще дальше назад. Ведь до обезьяноподобного предка человека было нечто уже совершенно не похожее на человека, и так дойдешь до простейшего белкового образования в прошлом на земном шаре. И все это равноценно? Так можно дойти до космического либерализма: «Все — благо!», «Да будет все благословенно! Всякая тварь земная—равноценна, ибо все — есть жизнь!»

Когда герой доходит до этой мысли, он выводит для удобства такой закон: счет начинается с того места, от той исторической эпохи, когда человек отделил себя от всего остального посредством самосознания и записал то ли знаками, то ли рисунком, либо на камне, либо палочкой на земле: «Я — человек!» Здесь и проходит грань, черта между животным и человеком. Когда мозговой аппарат человека так развился (мозговая зрелость человечества), что он осознал себя и, помимо голых инстинктов, руководствовался умозаключением,— он отделил себя от животного, и с этого момента и начинается история человечества. С этой эпохи человек=человеку (в вышеизложенном смысле), безотносительно к тому, что один жил тысячу лет тому назад, другой — наш современник.

Думать иначе — это значило (для героя романа) признать за будущим человеком право смотреть на тебя как на неполноценное существо. Герой романа боролся, полемизировал с будущим человеком за оценку своей эпохи и самого себя. Ведь человек бесконечно отдаленного от нас будущего будет отличаться от нас гораздо больше, чем мы от первобытного человека. Будет, вероятно, даже иная природа сознания у человека, а не только способы выражения, проявления своей истинной сущности (а значит, и принципиально иные жанры искусства и его внутренний смысл).

В этом месте мысли героя перескакивали на другую тему. Нет, человек достиг высшего предела в развитии мозгового аппарата; следовательно, психическая его сфера (как структура) и объем самосознания выше не будут. Будет улучшение быта, социальных форм, кривая прогресса поднимется выше. Но начнется старость человечества. Есть предел. Смертен не только человек — смертно и человечество. Человек, человечество смертно как вид животного мира. Погибли гигантские животные,— их вид имел детство, юность и старость. Так и род людской — он угаснет, достигнув своего биологического предела.

(Еще неизвестно, почему погибли гиганты: биологически исчерпали себя как вид или дело обстояло гораздо проще: изменились температурные условия на Земле—океане, начали иссякать корма и т. д.?)

Тогда что же? До самосознания человечества—детство? Затем до наших дней — зрелость? Затем — старость и гибель рода человеческого, не способного больше бороться за существование?

Или так.

Эволюция, прогресс так изменит социальную структуру человечества, что и сознание человека будет неузнаваемо иным, чем в наши дни, и человек превратится в существо, так же мало похожее на нас, как