Конец истории КПСС - Виталий Юрьевич Сарабеев

весь спектр социальных групп и интересов, представленных в обществе, или развитие одних форм за счет ограничения и подавления других. Последнее обстоятельство в классическом марксизме выражалось в формуле «классовая демократия = диктатура класса». А потому демократизация могла мыслиться как процесс, в котором сталкиваются, противоборствуют, примиряются и в конечном итоге навязывают свою власть («диктатуру») одни классы другим, интересы одних классов оказываются господствующими над интересами других классов, а следовательно, одна демократия побеждает и вытесняет другую классовую демократию.

Однако от характеристики существовавшего в СССР политического строя как «диктатуры пролетариата» КПСС отказалась еще на XXII съезде партии. Поэтому М. Горбачев и его окружение при поддержке партии начинали демократизацию не с целью раскрытия и развертывания какой-то одной классовой формы демократии и уж тем более не ради того, чтобы одна из них установила свою «монополию власти». Демократия была понята именно в «широком» смысле («развитие демократии до конца»[389]), как способ «включить народ в политику», что по их представлению и являлось проявлением самой сущности социализма («соединение социализма и демократии»[390]), отвергнутой на определенном этапе развития советского общества (в вопросе, когда это случилось, допускался плюрализм мнений, который в итоге привел к утверждению, что марксистский коммунизм вообще несовместим с демократией).

Нам нечего бояться растущей политической и социальной активности масс, убеждал Горбачев партию. Почему? Во-первых, это само по себе уже есть показатель социалистичности. Во-вторых, «наш народ, выступая за … перемены, твердо высказался: только в рамках и в соответствии с ценностями социализма»[391]. В-третьих, «в условиях прочного единства общества, колоссального авторитета КПСС, широкого влияния марксистской идеологии не стоит бояться многообразия проявления мнений, стремлений, интересов…»[392] В-четвертых, «отдельные всплески демагогии не определяют настроения в обществе»[393]. В-пятых, Ленину пришлось строить социализм с «тем человеческим материалом, который достался в наследство от капитализма. А ведь мы ведем перестройку с людьми, выросшими при социализме»[394]. «А потому недопустимо через 70 лет пугать нас потомками нэпманов, троцкистов, данов»[395].

По сути, это был разрыв с классическим марксизмом, отказ видеть и признавать различия между разными группами трудящихся, абсолютизация общедемократического движения масс без учета социальных различий и противоречивости их интересов. «Самый верный путь, — говорил М. С. Горбачев на встрече с рабочими Ижорского завода в Ленинграде, — это путь, по которому мы идем через включение народа во все общественные процессы»[396]. Направленность этих процессов, цели активности разных социальных групп отходили на второй план, классовая линия затушевывалась общедемократическими лозунгами, оказывалась важной «социальная активность» как таковая, сама по себе.

Между социализмом и общедемократическим по своей сути движением народных масс был поставлен знак равенства. Если до перестройки пусть и формально провозглашалась «главенствующая роль» рабочего класса среди других социальных групп советского общества, то в годы перестройки его сначала уравняли с другими слоями и классами, а затем, по мере заполнения органов власти представителями иных социальных слоев, он был фактически вытеснен из политической жизни страны.

Не последнюю роль в этом сыграло официальное обществоведение. «В условиях прочного единства общества, колоссального авторитета КПСС, широкого влияния марксистско-ленинской идеологии не стоит бояться многообразия мнений, стремлений, интересов, — советовал директор Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС Г. Смирнов в начале 1988 г., — ведь в этом мы как раз и должны видеть различные формы возрастания активности… Она бывает часто неудобная, неприятная, ошибочная, и с этим нельзя не считаться, но сам факт наличия активности и роста ее гораздо важнее»[397].

Таким образом, теоретическая мысль партии отказывалась от анализа «неудобных, неприятных, ошибочных» форм активности. Активность самых мракобесных сил, включая фашистов, на территории бывшего Советского Союза сегодня — это тоже следствие такого отказа.

Адресуясь к своим критикам, пытавшимся указать М. С. Горбачеву на объективно идущие в обществе процессы идейного и социального размежевания, он вполне в анархистском духе возмущался: «Вот, оказывается, откуда идет угроза социализму — от растущей политической и социальной активности масс! Нет, не социализму она угрожает, а чиновничеству, бюрократизму, тем, кто узурпировал то, что принадлежит народу, и кто забыл об интересах народа, забыл о том, что он поставлен для того, чтобы служить интересам народа, а не для того, чтобы удовлетворять свои личные амбиции и притязания. Вот кому угрожает растущая активность народа»[398]. Таким образом, на волне антибюрократических настроений в партии и обществе произошла подмена марксистского взгляда на демократическое движение основных классов общества анархистским, противопоставляющим «народ и власть», подводящим теоретическое обоснование разгрому всего управленческого аппарата.

Такого рода анархистские установки, шедшие из недр самого идеологического аппарата, подпитывались настроениями «снизу». В своих мемуарах М. Горбачев рассказывает случай из своей поездки по Красноярскому краю в сентябре 1988 г. Когда во время одной из встреч он рассказал о письме, присланном ему одним рабочим, в котором содержался призыв открыть «огонь по штабам», послышались голоса: «Правильно!»[399] Показательно, что этот анархистский лозунг шел от рабочих. Если бы не установка о «морально-политическом единстве советского народа», которое никак нельзя было подвергать сомнению, в партийном руководстве должны были задуматься, откуда спустя 70 лет полного и безраздельного господства марксистской идеологии у рабочих проявляется мелкобуржуазное анархистское сознание. Больше всего Горбачев в то время боялся «наломать дров». «Мы ведем перестройку и отвечаем за то, чтобы не расколоть страну на враждующие лагери, не сталкивать людей лбами», — отвечал он на подобные идеи[400].

Отказ видеть за «отдельными всплесками демагогии» объективные процессы социальной, политической и идеологической дифференциации общества, вера М. С. Горбачева в то, что «наш строй, наш выбор впитались в нас» настолько, что «этого мы сами даже не замечаем»[401], неминуемо вели к самоуспокоенности и равнодушию в стабильное для правящей партии время, к разложению партии, раздираемой внутренними противоречиями, — в кризисный период. Пройдет совсем немного времени, и уже сам Горбачев инициирует масштабный разгром управленческого аппарата, обвиненного им в саботаже. «Торможение шло в основном через аппарат — партийный, государственный, хозяйственный, — пишет М. Горбачев в мемуарах. — А что такое аппарат — там ведь беспартийных было раз-два и обчелся. Покусившись на доселе незыблемые устои 18-миллионной рати чиновников, начав ее сокращение, я понимал, какой муравейник разворошил. Знал, что пощады от них не будет. В борьбе с командно-административным режимом я рассчитывал на активность людей»[402].

Уверенность в том, что «наш строй впитался в нас» покоилась на коренной ошибке, что все советские граждане одинаково представляют себе социализм, т. е. что социалистично, а что нет. В своих мемуарах М. Горбачев признается: «Нам действительно казалось, что беды страны никак не связаны с проявлением каких-то внутренних закономерностей системы»[403]. Все недостатки