Конец истории КПСС - Виталий Юрьевич Сарабеев

Даже новая редакция ст. 6 Конституции СССР, ликвидировавшая руководящую роль партии, не предполагала ситуации, при которой эту роль возьмет на себя другая политическая партия. Коммунистическая партия Советского Союза и другие политические партии и общественные организации ставились всего лишь рядом друг с другом, наравне могли «через своих представителей, избранных в Советы народных депутатов, и в других формах» участвовать «в выработке политики Советского государства, в управлении государственными и общественными делами»[434].

Многопартийность была понята как «разделение власти и ответственности» на равной основе между всеми партиями, без стремления их к монопольному положению. При этом отрицалась межпартийная борьба, предполагалось, что даже в условиях социально-политической конкуренции вновь возникающие партии будут стремиться к сотрудничеству и диалогу, что, как известно, противоречит назначению партии как института, стремящегося к власти. КПСС демонстрировала готовность к политическому диалогу и сотрудничеству со всеми, «кто выступает за обновление социалистического общества». Эту формулировку из проекта Платформы ЦК КПСС к XXVIII съезду пытались поставить под сомнение некоторые члены ЦК: не преждевременно ли партия отказывается от «монополии», что следует понимать под обновлением социалистического общества, если за него выступают даже откровенные антикоммунисты. На эти сомнения Горбачев отвечал категорично: «не мы с вами тут решаем: разрешить или не разрешить». Кто решает? Горбачев отвечает: «Мы же только высказываем пожелания к возможному будущему закону. Закон примет Верховный Совет, а не мы с вами здесь» на Пленуме[435].

Горбачев не подумал, что говорил об этом, будучи генеральным секретарем ЦК и председателем Верховного Совета СССР, в котором подавляющее большинство были членами КПСС. Иметь такое большинство и отказываться от права на власть значило вольно или невольно подталкивать депутатов к выходу из партии, чтобы, не дай боже, не обвинили в монополизме.

Если правящая партия добровольно отказывается от власти, значит, ее место рано или поздно займут другие политические силы, которые еще не факт, что согласятся ее с кем-то делить. Впрочем, Горбачев предусматривал такую ситуацию, когда «общественное развитие само может поставить такой вопрос» о возвращении к «монопольному положению». Но предлагал не оговаривать это конкретными сроками, не объявлять это целью и не вырабатывать пути ее достижения[436]. Это вело к еще большему политическому разоружению партии перед активизирующейся антикоммунистической оппозицией.

Даже в 1991 г., когда уже открыто шли процессы консолидации антикоммунистической и антисоветской оппозиции, провозглашавшей своей целью «ликвидацию тоталитарного режима», на места из центральных органов партии шли противоречивые установки. Так, по поводу учредительной конференции «Демократического конгресса» (26–27 января 1991 г.), участники которого открыто призывали к разрушению единого союзного государства, отдел ЦК КПСС по связям с общественно-политическими организациями рекомендовал партийным комитетам «решительно и гласно» отстаивать партийную позицию по принципиальным вопросам, в то же время «во имя достижения гражданского согласия (с антикоммунистами! — Примеч. А. Ч., В. С.) не отказываться на местах от диалога». При этом предлагалось не ограничиваться политическими контактами, а использовать возможности совместной работы при «ЛЮБОМ (выделено авт.) виде конкретной деятельности»[437].

Партийному руководству все казалось, что непримиримая оппозиция — это только отдельные лидеры, которых можно легко политически изолировать. Такие заблуждения еще можно было оправдать в 1989 г., когда сама идея многопартийности воспринималась в обществе неоднозначно. Но не в 1991 г., когда становилось ясно, что борьбу против партии ведут уже не отдельные личности, а объединенная оппозиция, выступающая со своими программными заявлениями, имеющая серьезное представительство в органах власти, а кое-где (как, например, в Прибалтике) пришедшая к власти.

На мартовском (1990 г.) Пленуме ЦК КПСС, который рассматривал вопрос о ст. 6 и 7 Конституции СССР, Н. Назарбаев предложил все-таки «прописать» определение правящей партии. В его варианте оно звучало так: «Руководящая (или ведущая) партия имеет право формировать исполнительные органы власти, вырабатывать политическую линию внешней и внутренней жизни. Она несет полную ответственность перед народом страны за результаты своей деятельности». Однако предложение Назарбаева не было поставлено на голосование членов ЦК, а М. Горбачев отнесся к нему с иронией: тому, видите ли, «жалко расставаться с руководящей и направляющей ролью»[438].

Отрицание права партии на единоличную власть — это чистой воды анархизм, а не коммунизм. Превращение коммунистической партии в парламентскую, да еще стремящуюся быть не правящей (иначе это трактуется как «монополия власти»), а непременно в коалиции с другими (при этом круг их конкретно не определялся, а мог быть сколь угодно широким) — это заимствование социал-реформистской политической традиции. Однако она пригодна для буржуазных демократий с их развитыми системами политического представительства крупного бизнеса. В советской практике она могла лишь вести к отлучению коммунистической партии от власти, но в условиях полулегального существования частного бизнеса, мелкого еще по своей природе (хотя и достаточного, чтобы дезорганизовывать систему) не могла еще дать настоящего парламента.

В своих мемуарах М. Горбачев так формулирует тогдашние свои мысли о том, как лишить партию власти: «В действительности Советы и партия с точки зрения их места в политической системе СССР находятся в разных плоскостях. Если Советы принадлежат к числу государственных институтов, то КПСС — общественно-политическая организация. Поэтому рассуждать о том, кто из них выше, это значит пренебрегать сколько-нибудь серьезной постановкой вопроса. Партия есть партия, парламент есть парламент»[439]. Странно, что Горбачев не подумал, что в любой парламентской республике есть правящие партии или партийные коалиции, решениям которых подчиняется вся депутатская законотворческая деятельность.

Понятие «партия — руководящая и направляющая сила советского общества» было в годы перестройки заменено на «партию как политический авангард», передающую Советам как «органам подлинного народовластия» всю полноту государственной власти. «Партия может жить и играть авангардную роль в обновляющемся обществе только как демократически признанная сила, — говорил М. Горбачев на февральском (1990 г.) Пленуме ЦК КПСС. — Это означает, что ее положение не может быть навязано и узаконено конституционно»[440]. Что это значило? Признание партии «всей демократией»? То есть всеми социальными группами и классами общества? В равной степени? Но такого нет ни в одной стране мира. По признанию помощника Горбачева А. Черняева, в слове «политический» была заключена идея «превращения партии из государственной организации в общественную, „освящающую“ путь к „новому социализму“ не принуждением, а своим моральным и идейно-теоретическим влиянием», т. е. опять же лишенную важных властных функций. В одну из многих, т. е. в парламентскую партию, хотя это определение, как пишет А. Черняев, до поры до времени вызывало возражение Горбачева и его окружения[441].

Партии, представляющие интересы определенных классов, всегда стремятся к такой структуре власти, которая отражала бы объективный вес этих классов в обществе, их господствующее или подчиненное положение. От остальных сил требуется компромисс,