Бывшая жена - Марика Крамор

Тишина в ответ.

Может, показалось? Или он стоит там, за дверью, и ухмыляется, наблюдая за моей паникой?

Пальцы сами собой сжимаются в кулаки.

Я лихорадочно смываю с волос липкую массу, когда дверь опасно распахивается. Адреналин зашкаливает. Сердце замирает на долю секунды — но я уже скольжу обратно в воду, прикрываясь пеной, лицо непроницаемо.

Ольховский входит, довольный, как кот, умывшийся сливками. В одной руке — две абсолютно небрутальные пластиковые бутылки, в другой — два хрустальных бокала, сверкающих в ярком свете ванной.

— Не стесняйся, — говорит он, усаживаясь на край ванны с неприличной легкостью. Его бедра касаются бортика, и я вздрагиваю.

Этот взгляд — голодный и пристальный — буравит воду, Ольховский пытается разглядеть то, что я так тщательно скрываю. Я сжимаю колени, улыбаясь через силу.

Пусть только попробует дотронуться.

С громким шипением он откупоривает бутылку. Темная, бурлящая жидкость пенистой шапкой наполняет бокал.

— Квас, — протягивает он мне хрусталь, в жадных глазах танцуют искорки насмешки. — Как ты и хотела.

Я медленно принимаю бокал, пальцы дрожат заметнее, чем хотелось бы.

— Как... мило, — цежу сквозь зубы.

Он хрипло смеется, поднимает второй бокал и жадно приникает к нему губами. Я слежу, как капли стекают по его подбородку, как двигается кадык...

— Ну? — он наклоняется ближе, дыхание пахнет хлебом и дрожжами. — То, что нужно?

Я делаю крошечный глоток. Квас обжигает горло.

— Восхитительно, — лгу, потому как не чувствую вкуса совсем.

Он ухмыляется. Наклоняясь, ставит бокал на пол и резким движением погружает руку в воду.

Застываю.

— А теперь, — шепчет он, пальцы скользят по моему бедру, — покажи мне, что ты там прячешь.

Вода внезапно кажется ледяной.

Моя рука перехватывает под водой его пальцы, но это не останавливает Ольховского — лишь заставляет его ноздри дрогнуть, раздуваясь, как у разъяренного быка. Он подается вперед, мокрые рукава рубашки прилипают к его предплечьям, но ему явно все равно.

Его ладонь скользит выше, укладывается на мой живот, поглаживает кожу с такой бесцеремонной нежностью, что у меня перехватывает дыхание. Я отталкиваюсь, пытаясь вырваться, но он ловит мой затылок резко, почти грубо и прижимает к себе.

Его губы обжигают мой рот противным властным поцелуем. Я сжимаю зубы, не давая ему проникнуть языком глубже. Но Ольховский не из тех, кого легко обмануть. Он отстраняется всего на пару сантиметров, его горячее дыхание смешивается с паром, а затем...

Он резко морщится, отстраняясь.

— Что это за вонь? — цедит сквозь зубы, зажимая нос пальцами и откидываясь назад, будто его ударили.

Я медленно выдыхаю, делая глаза невинными.

— Воспользовалась тем, что было. Кажется, это дегтярное мыло. Жидкое…

Его лицо искажается от отвращения, он кашляет, отплевываясь, и резко выдергивает руку из воды, будто обжегся.

— Смыть с себя это убожество! Немедленно! — рычит он, вставая и отряхивая мокрые рукава с таким видом, будто я облила его помоями. — У тебя три минуты!

Он никуда не уходит, подпирает стенку и складывает руки на груди. Просто стоит и смотрит на мои жалкие потуги смыть с себя мыло и стать невидимкой.

Едва я успеваю выйти из ванны и обмотаться полотенцем, как Ольховский нетерпеливо отталкивается от стены — разгневанный, с глазами, полными ярости. В ванной все еще дико жарко, пар клубится, с моих волос капает, но сейчас уже не до этого.

Он не дает мне шанса сбежать.

Его руки впиваются в меня, палач резко дергает меня на себя. Мое тело с глухим стуком прижимается к стене, тяжелый вес Ольховского давит, лишая воздуха. И теперь его сердце бьется, как оглашенное. Я пытаюсь вырваться, но крепкие мужские пальцы трогают меня везде, оставляя порозовевшие отметины. Зубы впиваются в шею, оставляя жгучую боль.

— Аа! — вырывается короткий крик, но мужчина мгновенно зажимает мне рот ладонью.

Слезы катятся по щекам, я извиваюсь, бью его в грудь, потом по голове — изо всех сил. Как могу. Отпусти же, чудовище!

— Ах ты... — шипит он, но вдруг его лицо искажается. Губы кривятся, словно от внезапной боли, рука судорожно хватается за грудь, пальцы впиваются в ткань рубашки.

Он делает шаг в сторону — нетвердый, на ватных ногах. Дышит тяжело и прерывисто, словно сейчас упадет в обморок. Пытается найти опору, но в итоге медленно оседает на пол, а его взгляд... Боже, этот взгляд! Он режет меня, как нож, полный ненависти и чего-то еще — недоумения?

Отбегаю, сердце колотится так, что, кажется, вот-вот разорвет грудную клетку. Поскорее натягиваю штаны и рубашку. Что с ним? Что с ним?! От жары? От стресса? Давление?!

Бросаюсь к двери — надо бежать, сейчас, пока он не может меня удержать!

Но что-то щелкает в голове.

Я резко разворачиваюсь, падаю на колени рядом с ним, лихорадочно шарю по карманам. Он не сопротивляется, только смотрит — ненавидящим, стеклянным взглядом. И ничего не может мне сделать: слабый, беспомощный.

Вот он! Телефон! В кармане брюк!!!

Я выхватываю его, разблокирую, направив камеру на лицо Ольховского. Ну же! Давай! Давай же!!!

Денис! Денис!!!

Пальцы дрожат. Сжав челюсти, я торопливо набираю номер, который помню назубок, но… внезапно останавливаюсь, неверяще вглядываясь в экран. Потому что… Слова любимого всплывают в памяти с опозданием: «Я сменил номер. Оставить?».

Вскидываю голову.

А Ольховский все еще смотрит на меня… Как будто хочет стереть в порошок…

«Я сменил номер»…

Господи…

Глава 32

ДЕНИС

Ян сжимает кулаки, его мощная грудная клетка вздымается от ярости, а ноздри раздуваются, как у разъяренного быка, готового к смертельному удару.

— Он не мог просто испариться! — его голос гремит, заставляя остальных невольно отпрянуть.

Мужики переглядываются, в их взглядах — растерянность и тень неловкости. Никто не решается сказать вслух очевидное: Ольховский слишком хитер, чтобы оставить нам хоть какие-то варианты. Но вот что будет с Настей дальше…

— Он же не призрак, черт возьми! — я в ярости бью кулаком по стволу ближнего дуба.

Она там одна с ним! Я знал, что так будет, но ничего не сделал! Ничего!

Внутри меня расправляет крылья дикая животная тревога. Охота метаться из стороны в сторону, как зверь в клетке, каждый мускул напряжен до предела, но я… стою.

— Сейчас. Дай подумать, — дрожащим от эмоций голосом роняет Ян.

Я вновь пытаюсь собрать части этого