История литературных связей Китая и России - Ли Мин-бинь

С приходом 1940-х годов тенденция «во имя жизни» в новой китайской литературе набирала обороты день ото дня. В центре внимания по-прежнему находились произведения русского критического реализма, а количество переводов Чехова и статей о нем резко увеличилось. Многие критики, в отличие от своих предшественников, начали подмечать свет, таящийся под покровом мрачной меланхолии произведений Чехова. Писатели также определенно распознали уникальную прелесть его рассказов: сюжет зауряден, но чем внимательнее вы читаете, тем ярче остается многогранное послевкусие, заставляя и смеяться, и грустить. Эти литераторы, учась у Чехова, стали писать о хорошо знакомой им самим жизни, писали о маленьких унылых людях, копошащихся в мрачной грязи глубоко больного общества, обличали их мещанские, фальшивые души и передавали собственное стремление к новой жизни. Данная тенденция нашла отражение во многих прозаических произведениях того времени: «Фэншоу» Е Цзы (1910–1939), «Шэн сы чан» («Поле жизни и смерти») Сяо Хун (1911–1942), «Цинмин шицзе» Чжан Тянь-и, «Во чжэ и бэйцзы» Лао Шэ и других[159].

Зрелый реализм наблюдается в знаменитом рассказе Ша Тина «Цзай Цисянцзюй чагуань ли»[160]. Описывая местного отставного чиновника, писатель постоянно избегает прямо затрагивать психологию своего персонажа, даже в кульминационный момент мы не слышим от того откровенных признаний, ни одной напыщенной фразы – по-прежнему лишь отстраненное и объективное повествование, пусть между строк и слов проступает спокойная, хотя и едкая усмешка автора. По вышедшим из-под пера Ша Тина равнодушным свидетелям конфликта с первого взгляда видно, сколь омертвело косное, невежественное общество. Сходные чувства читатель может испытать от рассказов Чехова о жизни в провинции.

Таким образом, взоры большинства современных китайских писателей и критиков были обращены к тем произведениям Чехова, где он отразил общественные веяния своего времени, и лишь немногие смогли проникнуть сквозь поверхностный слой безжалостного бичевания старого общества и осознать глубинное содержание мира Чехова.

Писатель и педагог Е Шэн-тао, принимая то влияние, которое на него оказали иностранные писатели, больше прочих склонялся к русскому Чехову и французу Г. де Мопассану (1850–1893). Взгляды, подобные чеховским, он высказал очень рано: если мы сумеем посмотреть даже на самые обыкновенные события точно и со всем тщанием, то сможем разглядеть их глубину и необычность. Простота, холодность и естественность стиля прозы Е Шэн-тао с течением времени становилась все более очевидной. Она не заостряет внимание на оригинальности поворотов сюжета, но сосредоточена на воспроизведении жизни как таковой, раскрывает внутренний мир и духовный облик персонажей, практически избегая субъективных факторов и рисуя правдивую и объективную картину, как в рассказах «Сянься» («Теперь») и «Чэн чжун»[161].

В рассказе «Пань сяньшэн цзай нань чжун» («Господин Пань в беде») Е Шэн-тао создал яркий образ образ гаденького, эгоистичного, живущего только сегодняшним днем интеллигента времен междоусобицы милитаристов[162]. Дабы укрыться от военной смуты и избежать потери работы, господин Пань всеми силами пытается приспособиться к быстро меняющимся обстоятельствам. Оказавшись в опасном положении, он совершенно падает духом, но едва обретя покой, тут же начинает радостно веселиться. Этот вечно лавирующий в потоке пошлой, мещанской жизни господин Пань временами заставляет читателя безудержно хохотать, иногда – сочувственно вздыхать, но бывает – и укоризненно качать головой. Все эти возникающие при обращении к тексту эмоции как раз и проистекают из объективного описания разных мелких деталей реальных событий. Нарисованные автором картинки жизни настолько банальны, что от этой банальности читатель начинает задыхаться. Он до самого конца так и не может понять, каково отношение автора к этому персонажу. Подобные произведения вряд ли вызовут у нас интерес к их сюжету, но благодаря тому, что автор показывает нам образы реальных, живых, бедных и вызывающих сострадание обычных людей, мы наблюдаем трагедию горожанина, чья жизнь построена на мещанских замашках, а за этой трагедией кроется простое человеческое стремление к выживанию, ведь не добровольно же люди тянутся к мещанской пошлости. Несправедливые условия и гнет жизни очень легко низводят до вульгарности и непристойности.

Чехов превосходен в описании обычной жизни, он сообщает литературе такую же естественность и прямоту, какая присуща самой жизни. Однако в своих произведениях Чехов глубоко скрывает себя. Он всего лишь дает событиям как таковым влиять на чувства читателя, а сам, подобно зрителю, вместе с читателем наблюдает со стороны за мириадами картин на сцене человеческого бытия. Художественный эффект, достигнутый с помощью подобной «холодной обработки», лаконичной и неторопливой, довольно силен. В сравнении с Толстым, напоминающим всю мощь стремнины на большой реке, Чехов – течение под водной поверхностью.

Е Шэн-тао, выбирая простую жизнь, в отличие от Чехова не распространил свои интересы на всю ее широту, но сосредоточился на вполне определенной теме – на проблемах серой жизни маленького интеллигента, и в этом достиг такой глубины, с которой трудно было сравниться современным ему писателям.

Из поздних текстов Чехова видно, что его интересуют также конфликты и противоречия в жизни крестьян и рабочих, он затрагивает важные общественные проблемы и обогащает социальное содержание своих произведений. «Человек в футляре», «Крыжовник», «Ионыч», «Моя жизнь» – все они из этой серии.

По мере развития нового китайского общества и более глубокого понимания литературы Е Шэн-тао стал проявлять гораздо большую склонность к использованию сатирических приемов. Помимо вышеупомянутого рассказа «Пань сяньшэн цзай нань чжун», такие произведения, как «Сяочжан» («Директор школы»), «Вайго ци» («Иностранный флаг») и «Да баньцзы» («Сколотить труппу»), демонстрируют нам его выдающийся талант сатирика[163]. Е Шэн-тао живо, точно и ярко обрисовал здесь маленьких интеллигентов, их пустые мечты, мелочные опасения, приспособленческие настроения, прислужничество – все эти дрянные и косные вещи. И это тоже, несомненно, благодаря Чехову.

Некоторые произведения Чехова одновременно легкие и остроумные, колкие и острые – это «Хамелеон», «Унтер Пришибеев»; некоторые сочетают в себе сатиру и сочувствие, заставляя улыбаться со слезами на глазах, – например «Смерть чиновника». Подобно Гоголю, виртуозно владевшему гиперболой для достижения сатирического эффекта, Чехов также очень часто использует гиперболу как прием, и тогда анекдотичность высмеиваемого объекта становится еще более очевидной, а сатира и остроумие усиливаются. Китайские читатели прекрасно знают Очумелова, главного героя «Хамелеона», – успех в создании его образа достигнут именно с помощью гиперб олы.

Сатира выпестованного китайской литературной традицией Е Шэн-тао несет в себе отпечаток осторожности и непринужденное чувство юмора, что встречается редко. Е Шэн-тао нечасто прибегает к гиперболе. Его сатира состоит в том, чтобы при кажущейся отстраненности продемонстрировать комедийность реальной жизни, изредка добавляя крошечные пояснения. «Вайго ци» («Иностранный флаг») является эталонным образцом подобного сатирического искусства Е Шэн-тао, спокойного и легкого.

Становящийся все более зрелым стилистом Е Шэн-тао подтвердил, что в качестве художественного метода