За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

подтверждая это, Колька спустился к воде, приготовил удочку и молча показал под полузатопленный ивовый куст. Там, конечно, стояли те самые звери-окуни, которые в один момент слопают всю нашу насадку.

Колька сноровисто насадил на крючок пласкушку и, как я в его годы, поплевал на рыбешку, а потом долго примерялся закинуть, — все-таки леска наделала шуму и легла неподалеку от берега.

С плеском Колькиной снасти из воды взметнулась стайка рыбешек, упала и спустя мгновение скоком пошла на мелководье.

В заводи, видно, и впрямь водилась крупная рыба.

Поплавок моей удочки бесшумно лег по левую сторону куста, там, куда подбивало свежую воду из-под колесника и где на тугих заворотинах суводей должны были держаться окуни. Но время было позднее. На воду легли закатные блики солнца, и я подумал, что рыба скатилась вглубь, и уже повел было леску на правую сторону кустика, когда поплавок повело в сторону, и я ощутил всем своим напряженным телом, как на крючке ворохнулась сильная рыба.

Я подсек и повел окуня к берегу. Он потянул под корягу, но скоро обессилел, и я, почувствовав, как на мгновение ослабла леска, вытащил окуня на берег.

Колька покосился на мою добычу. Проводил ее завистливым взглядом до самого ведерка и чуть было не поплатился за это: поплавок его удочки вдруг скакнул, а потом скрылся из глаз. Колька обеими руками ухватился за удилище, попятился и вымахнул через голову маленького окунька-заморыша.

Окунишка сорвался с крючка, ощетинился и прянул к воде. Колька бесстрашно накрыл его руками.

— Вот, — сказал он и, словно подтверждая свои предсказания о килограммовых окунях, поднял рыбешку над головой.

Он хотел сказать еще что-то, но замер и озабоченно забегал глазами по воде. Я не увидел поплавка своей удочки, а спустя мгновение дрогнуло воткнутое в берег удилище.

— Уйдет! — охнул Колька.

Я выворотил из-под кустика здоровенного горбача. Окунь тяжело шлепнулся на песок, а когда забился в ведерке и уже не мог ускользнуть оттуда, Колька забрел в воду, чтобы непременно дотянуться до того места, откуда я выхватил на диво красивую и крупную рыбину.

Окуни пошли навалом.

В ведерке плескалось до десятка горбачей и несколько окуньков, пойманных Колькой, а жор был в самом разгаре. Рыба брала везде. Колька бегал с места на место. Он запачкал рубашонку, до самого причинного места вымочил штанишки, но совершенно не замечал этого. Между двумя поклевками я сказал ему, что нам может здорово нагореть за одежду.

— Не нагорит, — уверенно ответил Колька, а потом поправился: — Теперь не нагорит. Вон мы сколько натаскали!

Мне в его годы тоже попадало в зависимости от улова, но что за беда — два-три подзатыльника, если ты вернулся с богатой добычей!

Наша рыба уже не умещалась в ведерке. Я сделал ивовый кукан и, нанизывая на него очередного окуня, неожиданно почувствовал, как спадает во мне недавний азарт.

Под кустом плеснулся окунь. Колька сейчас же закинул туда свою удочку, что следовало немедленно сделать и мне, а я все возился с куканом, закрепляя его без надобности прочно, и пытался найти причину своего равнодушия. Я не считал рыбу, не перешагивал через удилище и во всем другом, кажется, поступал по своим старым рыбацким правилам, отчего, может быть, и брала рыба так же хорошо, как прежде, но не чувствовал былой радости.

— Есть! — восторженно крикнул Колька и с трудом вытащил довольно большого окуня.

Я машинально потянулся к банке с насадкой. В грязной воде плавало несколько пласкушек, и Колька между делом уже примерялся ухватить одну рыбешку. Я свернул удочку, перенес банку поближе к Кольке. Он недоуменно посмотрел на меня и тотчас же забыл о моем существовании: у ног его, разбрызгивая песок, билась рыба. Я помог Кольке усмирить окуня и, пока он нанизывал его на кукан, а потом торопливо наживлял крючок, незаметно ушел с берега.

Мимо мельничного амбара шла когда-то натоптанная скотом тропинка. Теперь ее не было. Она запада в разросшиеся кусты ивняка, отчего и виделся берег совсем по-новому. Я не нашел замшелого камня, старого водяного колеса и все-таки надеялся отыскать добела отмытую водой корягу, с которой поймал своего первого окунька-недомерка.

Коряга, я помнил, лежала на приметном месте. С одной стороны ее обегал маленький ручеишко, на другой валялась замшелая колода.

Ручеишко все так же прыгал через каменья и прутики, все так же по левую сторону его лежала колода, а коряги между ними не было. И мне вдруг показалось, что и коряга, и эта невесть куда канувшая тропинка — только сон, который привиделся мне в детстве, в ту единственную пору, когда еще не скопились в душе никакие обиды и не тронула сердце людская несправедливость, а оттого и снятся добрые, прозрачные сны.

Вроде бы и немного потерялось тут из моего детского обихода, но без окатанной водой деревяшки я никак не мог вернуться в свою прошлую быль. И, должно быть, поэтому нарастала во мне тревога, будто обронил я нечаянно что-то такое, без чего уж не жить мне спокойно и счастливо.

Под навесом, куда складывали на зиму дрова и где пока было пусто и просторно, брат отбивал литовку. Она незаметно для глаза подпрыгивала на обушке воткнутого в березовый чурбан топора, тоненько звенела, и звон этот отдавался в лесу. Брат осторожно вел однотонную строчку, потому как работа эта сложная и требует большой сноровки и терпения.

Мастера у нас правят литовки исключительно по звону. Я, помнится, никогда не отличался долготерпением и, должно быть, поэтому не достиг настоящего совершенства, но попросил брата доверить мне отбить литовку: за работой я рассчитывал забыться и не думать о непонятной ущербности своих впечатлений.

— Чего не рыбачишь? — не поднимая головы, спросил брат.

— Не клюет, — хмуро отозвался я.

Брат недоверчиво хмыкнул: он, видимо, хотел сказать, что в омутишке не клюёт лишь на голый крючок. Глаза его, как недавно в доме, таили усмешку, и быть бы мне окончательно осмеянным, но, посмотрев на меня,