За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Брат не особенно полагался на мое мастерство и, чтобы не смущать меня своим присутствием, ушел в амбар.

Я пристроился к чурбану, несмело тюкнул непривычно легким молотком по ржавому кое-где лезвию, и литовка тотчас отозвалась противным дребезжанием. Однако вскоре я приноровился и стал пускать настоящие звоны.

Увлеченный работой, я не заметил, когда подошел брат. Кое-как управившись с делом, я с наслаждением разогнул спину. Брат стоял рядом, а у ног его лежала моя прежняя литовка. Все с той же ручкой и тем же отполированным моими руками косовищем. Теперь была она немного не по росту мне, но я без колебаний остановил свой выбор на ней, втайне надеясь, что она напомнит мне прошлые сенокосы и я снова испытаю то блаженное чувство восторга, с каким прошел свой первый прокос.

Пока я отбивал литовку, солнце унырнуло за лес. От деревьев протянулись сумеречные тени, и наступила самая пора мягкотравья. Мы наскоро поужинали и, чтобы не упустить этот золотой сенокосный час, пошли на приречные луговины.

Полянка, на которой ставился раньше зачинный стог, стала поменьше. С трех сторон обложил ее молодой ольховник, а с берега наступал ивняк. Брат обкосил ближние кусты, потом остановился, примерился и повел первый прокос. Я, как раньше, пристроился за ним.

Над головой нудили комары, на соседней луговине деревянно скрипел дергач, от реки потянулись космы тумана. Все это было знакомо, и я словно перенесся в то давнее время, когда вот так же кричал дергач, шуршала подкошенная трава и чуть-чуть проступались ноги. Мне слышался звон натачиваемых кос, виделось свое былое рвение. И я, как прежде, убыстрял шаг, чувствуя, как хмелею от запаха травы и как дрожит и поет в душе какая-то до предела натянутая струна.

Под косой хрустнул перестоявший пикан. Я отбросил его на кошенину и устремился вперед, но уже медленней, и вдруг, как на рыбалке, явственно ощутил, что теряется связь с прошлым.

Я попытался представить, как косил на этой поляне, как широко вел ряд, но память выхватила из прошлого лишь узенький рядок с непрокошенным охвостьем. Тщетно искал я еще какую-нибудь запомнившуюся особинку. Путались и события и годы. Только на мгновение всплыли из какого-то сенокосного сезона набухшее тучами небо, незавершенный стог, а потом снова замельтешило перед глазами охвостье смятой травы на моем первом прокосе…

Я остановился наточить литовку и оглядел луговину, все еще надеясь, что какая-нибудь малость — старая ольха или нависшая над рекой черемуха — напомнит о прошлом. Но ничего не ворохнулось в памяти.

Над полянкой зыбался туман. Я зашел новый ряд. Литовка легко врезалась в отсыревшую траву, позванивала, как, должно быть, звенела в руках каждого, кто косил ею. А мне казалось, что поет она только у меня, и я слушал чуть внятный звон ее, мерно и заученно переступая ногами, как делал это я первый раз, а потом и на всех других сенокосах.

Уже и не вспомнить, когда научился я двумя-тремя взмахами литовки обкашивать кочки, когда пришло умение подсекать спутанную траву…

Узенький диванчик, на котором спал я, приезжая домой, вопреки давно установленному правилу, на этот раз облюбовал Колька. Он, наверно, ждал меня и все-таки не пересилил усталость и заснул одетым. Но штанишки и рубашка на нем были другие.

Колькина уверенность отвести грозу за испачканную одежду хорошим уловом, судя по всему, не оправдалась: на лице его сохранились неопровержимые следы, что он плакал, и причина на то, конечно, была серьезной, потому как был он на слезу крепок и ударялся в рев только после серьезного наказания.

Когда-то и я, как Колька, засыпал, едва прислонив куда-нибудь голову, и все еще, хоть и без особой теперь уверенности, надеялся заснуть сразу, и, как прежде, увидеть во сне огромных окуней, но не мог даже забыться и до первых петухов слышал, как потрескивают бревна избы да как неназойливо творит ночь свою потаенную жизнь.

Мои окуни снились Кольке. Он раза два крикнул: «Клюет!», — а потом дернул рукой и, наверно, выхватил из-под кустика в маленьком омутишке большую рыбину…

С той бессонной ночи на мельнице прошел не один год, но каждое лето к сенокосной поре тянет меня в Дубовку. Уже давно знаю я, что не почувствовать и не пережить мне снова детских радостей, но всякий раз, когда затоскую по запахам луговых трав, вяжет память в одно и быль и небылицу, отчего кажется мне прошлое еще лучше, чем было оно на самом деле. И чем дальше отступает детство, тем дороже мне то место на земле, где проложил я свой первый прокос и поймал с отмытой добела коряги первого окунька-недомерка.

СЛЕД УПАВШЕЙ ЗВЕЗДЫ

ВАСИЛЬКОВЫЙ ВЕНОК

У каждого из нас есть своя родина. Дорогое и заветное место. У одних — тихая деревенька, у других — вытоптанная детская площадка шумного городского двора. У меня — это Дубовка, небольшое село вдоль мелководной речки. Туда езжу я в отпуск, а как-то, несколько лет назад, торопился домой на каникулы.

На мимоезжем большаке я не по-студенчески щедро расплатился с шофером попутной машины, бесконечно благодарный ему за то, что он довез меня до пешеходной дороги в Дубовку.

Когда ушла машина и улеглась пыль, я вскинул на плечи чемодан с небогатыми подарками родным и легко зашагал по мягкой дороге.

На каникулы я приезжал только летом. И Дубовка всегда была в моей памяти летняя, со всех сторон окруженная хлебами, подступавшими к самым огородам, в зелени вековых тополей, с осторожными дымками больших глинобитных печей, затопленных посередь дня не иначе как с крестным знамением: не дай бог, загорит что-нибудь.

Я узнавал угревистые пригорки, где, намаявшись от детской работы, случалось, засыпал на