Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

Стоят белорусы, молчат. Фашист махнул рукой и ногами автоматчику стрелять по толпе. Люди кинулись бежать. Бежали по трупам убитых, топтали раненых. Раненые цеплялись за ноги, ползали в крови и просили помочь. Крики и стоны заглушили выстрелы. А солдаты все стреляли. Когда мы добежали до реки за селом, уцелевших осталось мало. Матери и сестры не было. Я сразу понял, что с ними. И стало мне так страшно: «Куда я теперь?»

Пошёл, куда другие селяне шли. Шёл и плакал, как плакали старухи, женщины с ребятишками, мужчины. Перешли мост и пошли по дороге к Чайсам. Шли и боялись, что солдаты погонятся за нами. Но они почему-то не погнались. Я часто оглядывался назад, прощался с родной землей. И вот, раз оглянувшись, я увидел зарево – горели Жатки.

И шёл я, глотая слёзы. Мама, увижу ли я ещё тебя? Родные Жатки, я вернусь к вам, и опять будут стоять новые избы в селе, опять будут цвести сады.

Ф. М—1. Оп. 32. Д. 95. Л. 35–36

Василий Саломатин, 14 лет, с. Жатки, Белоруссия

№ 66. Нас ждала смерть

Захватив нашу деревню, немцы отобрали у жителей всё, даже кухонную посуду, и выгнали из домов. Иди, куда хочешь! Мы укрылись в окопе. У нас нечего было есть, и мы несколько дней голодали – ели только снег.

Они заминировали все дома и дворы так, что никуда нельзя было вступить. Я сама видела, как на минах погибли Юра Соколов, Шура Ковылина и другие ребята. Это очень страшно, когда под ногами у человека взрывается мина. Разорвёт человека на кусочки, ничего не найдёшь.

В декабре собрали, кого нашли в деревне, и погнали к себе в Германию на работу. В партии «пленных» шла и я. Около какой-то деревни конвойные устроили себе развлечение: загнали нас на мины. Очень многие взорвались, а они стояли и смеялись.

Я решила убежать. Идти дальше я не хотела, да и не могла, сил не было. От голода опухли ноги. Однажды ночью несколько девчонок убежали в лес. И вот, в декабре, полураздетые, голодные, мы прожили в лесу полмесяца. Многие замерзли там без пищи и без крова. Иные умерли с голоду, кроме коры с деревьев мы ничего не ели.

Ф. М—1. Оп. 32. Д. 95. Л. 218

Екатерина Сироткина, 13 лет, 5-й класс, г. Химки

№ 67. Стреляли в нас из пулемёта

Нас стали выгонять из окопа, чтобы мы ушли в другое место. Мы вышли из укрытия и пошли. Немцы стали стрелять из пулемёта. Дедушку убило сразу. Немного погодя убило маму. Братишка Боря одного года был у мамы на руках. Мама упала мёртвая, а он закричал. Я схватил его на руки, сестрёнке Нине девяти лет дал руки, и мы побежали в глубокий окоп. Пришли и сели в уголок. Немцы видели, куда мы убежали, и давай стрелять из пулемёта. Я не смог хорошо укрыть Борю, и его убили у меня на руках. Мы с Ниной сидели и плакали.

Ф. М—1. Оп. 32. Д. 95. Л. 210

Константин Суслов, 11 лет, д. Ивановская, Волоколамский р-н

№ 68. За что?

Одну тётю и её дочку фашисты казнили за то, что тётя отказалась стирать их грязное и вшивое бельё.

Тётю Нюру и её дочку они посадили на машину и повезли в соседнюю деревню. Там в клубе их казнили: девочку раздели и сняли череп, а тёте Нюре отрезали пальцы на руках и ногах. Мёртвых их бросили в подвал и не дали похоронить.

Пришли и за нашим папенькою, мы не давали его, просили, плакали, кричали. Куда там! Увели папеньку совсем.

Ф. М—1. Оп. 32. Д. 95. Л. 210–211

Тамара Тренкина, 11 лет, 3-й класс, д. Фроловская, Шаховской р-н

№ 69. Дорога в рабство

Осенью к нам подходил фронт. Начали эвакуировать колхозный скот, стали рыть землянки. Как-то прихожу я из школы и слышу стрельбу. Стреляли орудия. Скоро стало слышно винтовки и пулеметы. Идут противные немцы!

Вся наша семья ушла в землянку. Сидим. Вдруг дверь в убежище падает от сильного удара, и входят немцы. Так вот они какие! Глаза, как стеклянные, не видят ничего и пустые, такие бывают у кукол. Голоса визгливые. Нахалы до невозможности.

Когда они вошли, бабушка отвернулась от них. Офицер увидел это, дернул бабусю за рукав, повернул к себе и ударил по лицу кулаком. Старушка упала, а мы, как мышата, забились в угол. Вдруг раздался выстрел, и на нас упала убитая мама. На руках она держала шестилетнюю дочку, пуля пробила ногу сестрёнки. Она заплакала, мы тоже закричали и бросились к матери.

– Молчать, русска собак, – заорал офицер. – Вошли вон!

Не слушаться было нельзя. Заливаясь слезами, простились с мамой, вылезли из окопа. Мама осталась там одна. Я нёс на руках раненую сестрёнку.

Осиротелые, побрели мы к первому попавшему дому и попросились переночевать. Нас пустили. Но не успели мы отогреться, как вновь явились убийцы и выгнали нас из дому вместе с хозяевами. И вот, осенней ночью, под проливным дождем, под рёв и разрывы снарядов, четверо маленьких ребятишек со старой бабушкой пошли куда глаза глядят по широкой грязной и ухабистой проселочной дороге.

Дошли до лесу.

– Детки, – говорит бабушка, – не найдем мы себе приюта в деревнях. Все едино немец ото всюду всех русских сгонит. Останемся здесь.

Я ответил за всех: «Будем жить в лесу».

Холодно было в лесу. Хотя раскидистые ели приняли нас приветливо, прикрыли, как могли, от ветра и дождя, но осень кончилась. Шла зима, холодная, ветряная, снежная.

Без куска хлеба, без крова жили мы в лесу три недели. Но и здесь помешали проклятым. Они «прочесали» лес, выгнали всех скрывающихся там и погнали в город Рузу.

Это был самый тяжёлый момент за мои четырнадцать лет жизни. Я просто не понимаю, как мы остались живы. Мы шли несколько дней совершенно голодные. Я нёс на руках раненую сестрёнку, которая совсем истощала и ослабла за три недели, проведенные в лесу.

Я уже изнемогал, я еле-еле держал легонькое тело сестрёнки. Мне говорили, чтобы я её оставил на дороге, иначе мы погибнем оба. Но, дорогие ребята, если у вас есть братья или сестры, вы поймете, почему я