Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

тем тоном, который не оставляет места для юношеского героизма, сообщил, что дальнейшее исследование — служебное дело. Они, конечно, пытались возражать. Говорили о праве первооткрывателей, о справедливом распределении тайн, о том, что уже достаточно рисковали, чтобы хотя бы заглянуть внутрь. Я ответил, что если они хотят и дальше пользоваться своим правом дышать, то сейчас дружно выйдут наверх, получат по сертификату и никому не будут мешать.

Сертификаты, как всегда, подействовали лучше доводов.

Когда я вернулся к проёму, там уже были Мара, Йорген и Фиска. Последний, разумеется, пришёл не потому, что любил опасность, а потому, что опасность, способная скрывать материальные ценности или дополнительные расходы, относилась к его сфере интересов.

— Ну? — спросила Мара.

— Нашли ход.

— Это я вижу.

— Старый.

— Это тоже видно.

— Мне приятно, что ты так поддерживаешь беседу.

Она хмыкнула и подняла факел выше.

Йорген стоял чуть позади нас. На первый взгляд, как и всегда, совершенно невозмутимый: старый панцирь, пустые глазницы, меч на боку, поза караульного, привыкшего к вечности. Но я знал его уже достаточно, чтобы уловить тонкие признаки перемены. Он держался чуть напряжённее обычного. Слишком долго смотрел в темноту. И, что было особенно показательно, не отпускал ни одной своей обычной сухой шутки.

— Узнаёшь что-нибудь? — спросил я.

— Пока нет, — ответил он.

Пауза была слишком короткой и слишком аккуратной.

— А потом?

— Потом, возможно, тоже нет.

Мара бросила на меня быстрый взгляд.

Фиска открыл книжечку для заметок.

— Прошу не умирать, пока не будет составлен предварительный перечень находок, — сказал он.

— Твоя забота согревает, — ответил я.

Мы вошли.

Проход был узким, ниже основного уровня, и почти сразу стало ясно, что он старше той части подземелья, которую мы уже успели изучить и привести в относительный порядок. Камень здесь отличался. Не просто потемневший или сильнее изъеденный сыростью — иной по самой манере кладки. Блоки были длиннее, плотнее, подогнаны с такой сухой точностью, которая встречается либо в старых военных сооружениях, либо в усыпальницах людей, слишком уверенных в собственной важности.

— Древняя, — пробормотал Пелл… вернее, пробормотал бы, если бы я позволил ему остаться. Вместо него это вслух сказал я. — Очень древняя.

Мара провела ладонью по шву между камнями.

— Не местная работа.

— Согласен.

Факельный свет ложился на стены тусклыми пятнами, вытягивал из темноты детали не сразу, а как будто с неохотой. Иногда мне казалось, что сам воздух здесь старше всего, что мы трогали до сих пор. Он был сухой, неподвижный, без обычного подвального запаха гнили, плесени и сырости. Здесь пахло пылью, железом и чем-то ещё — выцветшей памятью о дыме.

Через несколько шагов мы нашли первые знаки.

Они валялись у стены, вросшие в пыль и мелкий каменный сор. Ржавые, местами распавшиеся, но всё ещё различимые: обломки нагрудных пластин, пряжки, куски древков, металлические эмблемы, когда-то, вероятно, крепившиеся на щитах или плащах.

Я присел, поднял один знак и отёр большим пальцем налёт.

Под грязью проступил рисунок.

Корона.

И под ней — что-то похожее на переплетённые кости.

Я почувствовал, как внутри неприятно шевельнулась память о печати из сокровищницы.

Мара тоже это увидела.

— Тот же знак?

— Похож.

— Плохо?

— Если это совпадение — нет. Если нет — ещё хуже.

Йорген шагнул ближе. В пустых глазницах, конечно, ничего не отражалось, но всё его молчание вдруг стало каким-то слишком внимательным.

— Я это видел, — сказал он наконец.

Мы все повернулись к нему.

— Где?

Он помедлил.

— Давно.

— Йорген.

— Я не тяну время, командир. Просто… — он осёкся и сухо добавил: — В некоторых воспоминаниях трудно копаться, когда у тебя нет мозгов.

Это была попытка шутки, и именно потому она прозвучала тревожно.

Мы пошли дальше.

Следы старой битвы начинались постепенно, а потом вдруг оказывались повсюду. Здесь не было целых тел — время, сырость и прежние обитатели подземелья давно сделали своё дело. Но оставалось достаточно, чтобы картина собиралась сама. Вмятины на стенах. Чёрные пятна, въевшиеся в камень так глубоко, что их не смогли съесть годы. Куча обломков в углу, слишком похожая на место последней свалки щитов. Треснувший шлем. Отбитая рукоять. Полоса на полу, как будто когда-то сюда уронили что-то тяжёлое и потом тащили, не успев поднять.

Факел дрогнул в моей руке, когда я увидел в кладке длинную косую царапину.

Не от меча.

Слишком глубокая. Слишком ровная.

— Это чем же надо было ударить? — тихо спросила Мара.

Я не ответил сразу.

Потому что сам уже смотрел на то, что лежало рядом.

Обломок оружия.

Точнее, то, что от него осталось. Кусок тёмного металла, не похожего на обычную сталь. Слишком плотный блеск под ржавчиной. Слишком странный изгиб. Не меч, не топор, не копьё в привычном смысле. Скорее часть клинка или боевого наконечника, выкованного под иной хват, иную силу, иную манеру боя. На кромке ещё сохранилась насечка, напоминавшая зубцы или руны, но не вполне.

Я поднял обломок.

Он оказался тяжелее, чем должен был.

— Необычное оружие, — сказал Фиска за моей спиной с той сухой деловитостью, которой некоторые люди комментируют конец света, если у него есть инвентарный номер.

— Вижу.

— Ценное?

— Опасное.

— Это не исключает ценности.

— В твоём мире — никогда.

Я поднёс кусок ближе к свету. На тёмной поверхности мелькнул слабый отлив, почти синий, почти мёртвый. Не нравилось мне это железо. Слишком тихое. Бывают предметы, которые просто стары. А бывают такие, в которых старость сидит как заснувшая злоба.

Йорген отступил на шаг.

Совсем чуть-чуть. Но я заметил.

— Что? — спросил я.

— Ничего.

— Это ложь.

— Я скелет, командир. Мне нечем нервничать.

— Однако ты нервничаешь.

— Нет. Я лишь… — он помолчал. — Испытываю повышенное отсутствие покоя.

Мара коротко усмехнулась, но без веселья.

— Красиво сказано.

— Я стараюсь поддерживать достоинство даже в распаде, — буркнул Йорген.

Мы двинулись дальше, медленнее, внимательнее. Проход расширился, потом резко свернул, и за поворотом открылся короткий, почти целый коридор, будто вырубленный уже позже, чтобы соединить старую часть с новой. Здесь на полу лежало больше обломков, и теперь картина стала ещё хуже.

Это была не просто стычка.

Это был бой на удержание.

На одной стене сохранились следы ударов, сгрудившихся в одной точке — как будто здесь кто-то стоял, прикрывая проход, пока на