Директор подземелья. Ловушки, долги и драконы - Яр Воронцов

него давили спереди. Внизу валялись остатки древка, кольца от кольчуги, разломанная застёжка с тем же костяным знаком. Чуть дальше — вбитый в щель между камнями короткий крюк, на котором когда-то, видимо, держалась цепь или щитовая перегородка.

И всё это вело к двери.

Она стояла в конце коридора так, будто и была его настоящей целью, а весь остальной проход — только предисловие. Высокая, каменная, обитая тёмным металлом, с утопленными полосами крепежа и следами старой герметизации по швам. Не просто закрытая. Запечатанная.

Я остановился в трёх шагах от неё.

Мара подняла факел выше.

— Вот это уже мне не нравится, — сказала она.

— Мне тоже.

На двери не было замочной скважины в привычном смысле. Только круглая пластина в центре, покрытая коркой времени, и по краям — выцветшие углубления, где когда-то, возможно, были знаки, печати или вбитые пластины.

Я провёл ладонью по металлу, не касаясь вплотную.

Холодный.

Слишком холодный для сухого закрытого коридора.

— Её заперли изнутри или снаружи? — спросил Фиска.

— Если бы я знал, мне было бы значительно спокойнее.

Йорген вдруг сказал:

— Я помню это место.

Тихо.

Совсем тихо, но так, что мы все сразу замолчали.

Я повернулся к нему.

Он стоял неподвижно, и всё же в его неподвижности появилось нечто тяжёлое — как если бы сам воздух вокруг старого скелета вспоминал раньше него.

— Говори.

— Я здесь был, — сказал он. — Или рядом. Перед… — Он запнулся. — Перед концом.

— Каким концом?

— Моим, если быть точным.

Мара медленно опустила факел.

— Ты раньше этого не говорил.

— Я многого раньше не говорил. У меня, знаете ли, не было подходящего повода.

— Сейчас он появился.

Йорген посмотрел на дверь.

— Здесь держали что-то, — произнёс он. — Или кого-то. Потом пытались не выпустить. Потом — не впустить. А потом всё смешалось.

— Очень полезное уточнение, — сказал я. — Не хочешь ли вспомнить ещё что-нибудь конкретное?

— Хочу, — ответил он. — Но это не так просто. Память без плоти — дрянная штука. Остаётся не последовательность, а обломки. Звук. Приказ. Запах железа. Кто-то кричит. Коридор. Этот знак. И ощущение, что дверь нельзя открывать ни при каких обстоятельствах.

Фиска кашлянул.

— Это, безусловно, важная историческая информация. Но с хозяйственной точки зрения…

— Даже не начинай, — сказал я.

— Я лишь хотел отметить, что запечатанные двери статистически редко скрывают что-то полезное для бюджета.

— Спасибо.

Я снова осмотрел дверь. По нижнему краю тянулась тёмная линия — не плесень, не обычная грязь. Что-то древнее, въевшееся в камень и металл. Следы спешной заделки. Поверхность вокруг центральной пластины была местами оплавлена или опалена, словно когда-то её пытались укрепить огнём, магией или тем и другим сразу.

— Отходим, — сказал я.

— Совсем? — спросила Мара.

— На пару шагов. Я хочу проверить, не сработает ли что-нибудь от прикосновения.

— Мудро, — заметил Йорген. — Особенно если учесть, что я начинаю очень активно не нервничать.

Мы отошли.

Я взял длинный крюк, который прихватил ещё у входа в проход, и осторожно коснулся им центральной пластины.

Ничего.

Толкнул чуть сильнее.

Ничего.

Постучал по металлу.

Звук вышел низкий, глухой, такой, будто за дверью не маленькая камера, а глубокая пустота или толстый слой камня.

Я уже собирался объявить предварительный осмотр оконченным и вернуться с инструментами, когда Йорген резко поднял голову.

— Тихо, — сказал он.

Мы замерли.

Коридор застыл вместе с нами. Даже пламя факела словно притихло. Я слышал только собственное дыхание, сухой шорох пыли где-то под ногой и далёкий, почти воображаемый скрип старого камня.

Потом это повторилось.

С той стороны двери.

Глухо.

Размеренно.

Три удара.

Будто кто-то стучал изнутри.

***

После двери, из-за которой стучали, подземелье как будто изменило дыхание.

Ничего не произошло сразу. Камни не дрогнули, факелы не погасли, из щелей не полез туман, а наутро крысы по-прежнему требовали еду с тем же бесстыдством, с каким делают это все существа, пережившие ночь. Но с того дня в каждой работе появился второй слой — невидимый, тяжёлый, настороженный. Мы чинили, считали, принимали посетителей, выдавали карты и спорили о ценах, а где-то под всем этим, в старой кладке, за запечатанной дверью, оставался чужой глухой ритм, как память о пульсе давно похороненного зверя.

На этом фоне уход Бранна казался бедой почти обыденной.

Наверное, именно поэтому он ударил так сильно.

Он пришёл ко мне утром, когда я как раз пытался совместить в голове три несовместимые вещи: расходы на ремонт, поток новых посетителей и необходимость не открывать то, что явно очень хочет быть неоткрытым. Бранн постучал в косяк, вошёл без приглашения и сел напротив с той прямотой, которая у него заменяла вступление, вежливость и, временами, целый словарь.

— Я ухожу, — сказал он.

Я не сразу ответил.

За последние месяцы мне приходилось слышать разные неприятные фразы. Некоторые начинались с «сломалось». Некоторые — с «сгорело». Некоторые — с «пришли снова». Но именно эти два слова оказались отчего-то особенно тяжёлыми.

— Когда? — спросил я.

— Скоро.

— Это не срок.

— Значит, через несколько дней.

Он сказал это ровно, без вызова, без обиды напоказ, без той театральности, которой обычно прикрывают решение, принятое давно и с удовольствием. Нет, Бранн говорил как человек, который устал настолько основательно, что даже разочарование у него стало деловым.

Я откинулся на спинку стула.

— Причина?

Он посмотрел на меня так, будто вопрос был из категории лишних.

— Ты слишком много требуешь.

— Возможно.

— И слишком мало платишь.

— Это тоже возможно.

— Не «возможно», Герхард. Так и есть.

Он редко называл меня по имени в тех случаях, когда хотел смягчить разговор. Теперь он назвал меня по имени так, словно вбивал клин.

— Я чиню двери, подпорки, замки, пружины, телеги, ящики, крепежи, столы, петли, клетки, цепи, лебёдки, рукояти, полки, щиты, лестницы и всё остальное, что разваливается в твоём прекрасном заведении. Я работаю для ловушек, для охраны, для героев, для кухни, для крыс и, кажется, уже понемногу для самой породы камня. А получаю столько, сколько в приличном месте платят человеку за нормальный, одинарный труд, а не за ежедневную войну с чужим безумием.

Я молчал, потому что спорить было бы глупо.

Он был прав.

Не полностью — я и так платил ему больше, чем мог позволить