Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

вечер накануне пожара я задержалась на работе и поздно пришла домой. Дмитрий встретил меня бранью, всячески оскорблял неподобными словами, а потом ни с того ни с сего оделся и ушел… Было это в первом часу ночи. А под утро мы сгорели. Я считаю, что это он поджег дом, чтобы отомстить мне».　

У меня было восемь дел, которые я обязан был доложить завтра в судебном заседании, и у Купченкова — столько же дел. Но я всё-таки обратился к нему за советом. Он внимательно слушал меня. И по мере того, как я говорил, две борозды на его лбу обозначались все отчетливее.　

— Дело дрянь, — сказал Купченков. — Явных улик нет.　

— Но Грибовский признается.　

— А если он откажется?.. И потом, что означают его слова: «Она еще узнает, как жить без меня…» Кем он работал?　

— Сталеваром.　

— И получал, наверное, прилично?　

— Да.　

— А она?　

— Семьдесят рублей в месяц.　

— Из родни кто-нибудь есть?　

— Никого.　

— Он запросто мог упечь себя в тюрьму, чтобы насолить жене и дать ей почувствовать, каково жить одной с ребенком.　

— Но это ведь только предположение?　

— Конечно.　

Грабовский жалобу не подал, хотя ему дали пять лет лишения свободы. Зато подал кассационную жалобу адвокат, защищавший его в суде. Он ссылался на то, что Грабовский лучший производственник, вину свою признал и чистосердечно раскаялся в содеянном, раньше не судился, на иждивении имеет малолетнего ребенка, и просил смягчить ему меру наказания.　

«Почему все-таки Купченков сомневается? — думал я. — Ведь даже адвокат согласен с тем, что вина Грабовского доказана». Я отложил дело в сторону и принялся изучать другое. Завтра в 9 часов 30 минут начнется судебное заседание, и надо быть готовым дать ответ на любой вопрос председательствующего и третьего члена суда. Я засиделся в кабинете допоздна.　

Жил я в общежитии, в комнате нас было двое. Мой сосед Сеня Оберемченко, высокий блондин, играл на гитаре и тихим голосом подпевал. В мое отсутствие в комнате собирались ребята и девушки, слушали музыку и пели вместе с ним. Но, как только я появлялся, все быстро расходились. В этот раз Сеня был один. Он лежал на кровати в костюме и курил. Форточка была закрыта, и в комнате стоял плотный сизый дым.　

— Ты что это, Сеня?.. Так и задохнуться можно. — Я открыл форточку. — Случилось что-нибудь? — Оно вам не надо, — вяло ответил он и повернулся лицом к стене. Я почувствовал, как от него потянуло запахом спиртного. Сеня без сомненья был пьян. В таком состоянии я видел его впервые.　

— Подъем! — скомандовал я.　

Он даже не повернулся. Я еще громче повторил команду　

— Ну, чего вы?.. — Он приподнялся, сел на кровати и протер глаза.　

— Разденься и ложись спать! — строго приказал я.　

Сеня еще некоторое время сидел молча, свесив голову, потом встал и вышел в коридор. Вернулся он нескоро, когда я уже лежал в постели, и тоже лег спать. Через несколько минут парень негромко похрапывал, но ко мне сон не шел. Я думал о Терновске и Полине. И незаметно для себя уснул. Утром меня разбудили шум и смех в коридоре. Я быстро встал и удивился, что Сеня в кровати. Обычно он уходил рано, восемь часов, а тут вдруг дрыхнет.　

— Ты почему не идешь на работу? — подергался его за плечо.　

Он открыл глаза, потянулся.　

— У меня отгул.　

— Вчера по какому случаю выпивал?　

— Да так, с одним знакомым.　

Он натянул на голову одеяло.　

* * *　

Ефим Павлович Якимов, наш «зам», уже давненько разменял шестой десяток, но это было почти незаметно. Глаза у него были молодые и быстрые, а волосы огненно-рыжие, без единой седины.　

Я подробно докладывал дело Грабовского, а Якимов тем временем читал приговор. Не успел я высказать и половины того, что хотел, как заместитель поднял на меня глаза и спросил:　

— Что же вас смущает?　

— Кроме признания осужденного в деле нет других веских улик, — ответил я. — Купченков тоже сомневается…　

— Учтите, Михаил Тарасович, что Купченков всегда сомневается, — прервал он и, возвращая мне дело, добавил: — Это не тот случай, когда надо отменять либо изменять приговор. Народный суд пришел к выводу, что Грабовский виновен. Почему же мы должны не доверять суду? Или, по вашему мнению, он допустил какие-то ошибки?　

— Ошибок, как таковых, нет. Но оценка доказательств произведена односторонне.　

— Ну, знаете, Грабовский говорит: «Я поджег дом», а мы ему в ответ: «Извините, вы не поджигали…»　

— Следовательно, вы считаете, Ефим Павлович, что приговор надо оставить без изменения? — напрямик спросил я.　

— Этот вопрос должна решить судебная коллегия, — уклонился от категоричного ответа Якимов.　

— Понятно, — сказал я и поднялся, чтобы уйти. Но Якимов меня остановил.　

— Это неплохо, что вы критически подходите к материалам дела. Но в данном случае некуда деваться от того, что поджигатель сознался и кассационной жалобы не подал. Значит, есть еще у него совесть, чтобы не просить снисхождения за такое тяжкое преступление, как поджог…　

Все мои сомнения как будто рассеялись, и я вернулся к себе в кабинет. Купченков оторвался от бумаг, спросил:　

— Что посоветовал зам?　

— Он считает, что Грабовский осужден правильно.　

— Вполне возможно, — пожал плечами Купченков и ничего больше не сказал.　

Я взял под мышку дела и отправился на первый этаж в зал, где должно было состояться судебное заседание.　

В кассационной инстанции могут выступать адвокаты по поручению осужденных или их родственников, сами осужденные (если они не под стражей), потерпевшие, а присутствовать — все желающие. Если по делу принесен кассационный протест, то его поддерживает прокурор. Он также дает свое заключение по жалобам потерпевших и осужденных.　

Кассация — это своего рода суд над доказательствами. Не обвиняемые и свидетели лично убеждают судей, а протоколы допросов и очных ставок, всевозможные документы: накладные, заключения и акты, справки, ходатайства, жалобы.　

Председательствовал член суда Калина. Медлительный и тучный, он сидел за длинным столом в самом центре, как гора, и внимательно, невозмутимо слушал выступающих. Третьим судьей была Клара Матвеевна. Вначале зал, вмещающий человек пятьдесят, был полон. Но с каждым рассмотренным делом людей в зале становилось все меньше.　

Калина тягуче и нудно объявлял определения, но к его не совсем разборчивым словам внимательно прислушивались. Чаще всего он произносил: «Приговор оставить без изменения, а кассационные жалобы — без удовлетворения». Адвокаты, с которыми не согласились, уходили с плохо скрываемым разочарованием, а то и недовольством, будто говоря: мы еще не сказали своего последнего слова. Осужденные и их родственники не скрывали своего огорчения, слез. Но когда Калина провозглашал: приговор отменить, либо изменить, — тут