Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Однако деятельность этих советчиков короны оставалась всегда невидимой и неуловимой, и не раз еще перед государем встанет горестный вопрос, была ли та рука, которая руководила им при их выборе, в особенности при выборе многолетних начальников морского и гражданского кабинетов, действительно счастливой. Только лучшие умы и самые мужественные сердца из всех слоев германского народа могли бы быть вполне достойными приближенными и сотрудниками.

Одним из главных недостатков было то, что только канцлер пользовался правом личного доклада с глазу на глаз, на докладах же остальных министров и т. д. присутствовал всегда начальник соответствующего кабинета. На доклады по военным и морским вопросам являлся, кроме того, еще дежурный генерал-адъютант фон Плессен[5]. Благодаря этому кабинеты получали известный перевес над министрами и другими ответственными лицами.

Однако я отклонился далеко в сторону и возвращаюсь опять к воспоминаниям моего юношества.

Остановился я на «системе посредника».

Когда мы поступили на военную службу, государь и с нами, своими сыновьями, стал сноситься через начальника военного кабинета или через генерала фон Плессена, причем случалось, что иногда даже по самым невинным делам чисто личного характера мы получали распоряжения из кабинета его величества.

Непосредственного дружеского общения между отцом и сыновьями почти не было. Было ясно, что государь избегал всяких личных объяснений, в которых ему пришлось бы принять какое-нибудь решение, – и здесь на сцену всегда являлось третье лицо. Из-за пустяков, с которыми можно бы сразу покончить отеческим наставлением, он доводил дело до официальных объяснений с посредниками, – что часто при моем органическом отвращении к всякого рода формализму и помпе приводило к еще большему обострению положения. Возможно, конечно, что господ, являвшихся ко мне с сознанием исключительной важности своей миссии, я не всегда встречал с той серьезностью и почтительностью, на которую они рассчитывали, и за это они платили мне тем, что при случае внушали его величеству сомнение в моей зрелости и уменье держаться с должным достоинством. Несомненно, эти посредники немало повинны в том, что порой самые незначительные недоразумения и конфликты обострялись или же подавали повод к всякого рода предубеждениям и ложным толкованиям. Иногда мне даже казалось, что мелкие интриги разрастались в настоящую травлю. Что бы я ни сказал и ни сделал, все немедленно доносилось отцу; я же был тогда молод и беспечен и, несомненно, часто говорил и поступал весьма необдуманно.

Поэтому в моменты наибольшей натянутости наших отношений, когда по требованию государя я должен был являться к нему в полной форме, и он меня с глазу на глаз основательно отчитывал, – я испытывал истинное облегчение. В таких случаях мы понимали друг друга лучше всего; это была единственная возможность быть с ним откровенным.

Приведу довольно невинный случай в пояснение сказанного. Я всегда был восторженным любителем всякого рода спорта: парфорсной охоты, скачек, поло и т. п. Однако и здесь я встречал с его стороны ограничения, опасения и запреты. Поистине я чувствовал себя часто браконьером.

Так, ввиду опасности мне было запрещено участие в парфорсной охоте и в скачках. Но именно потому я и любил эти виды спорта.

То было после публичных скачек Берлинско-Потсдамского общества верховой езды, в которых я впервые принял участие. Я надеялся, что дело обойдется без скандала.

Однако на другое же утро государь меня вызвал в служебной форме в Новый дворец.

Настроение грозное.

– Ты участвовал в скачках?

– Так точно.

– Ты знаешь, что тебе это запрещено?

– Так точно.

– Почему же ты нарушил запрет?

– Да потому, что скачки – моя величайшая страсть. А кроме того, – я так считаю, – кронпринц должен был показать своим товарищам, что он не боится опасности и дает им хороший пример.

Мгновение он молчит и размышляет. Затем снова обращается ко мне:

– Что же, ты по крайней мере выиграл?

– К сожалению, граф Кенигсмарк опередил меня на голову.

Он сердито ударяет по столу.

– Досадно! – а теперь убирайся поскорей!

В этот раз отец понял и меня и спортсмена во мне. С годами ко мне все чаще и чаще стали обращаться представители разных кругов общества с просьбою либо заинтересовать императора тем вопросом, который они считали особенно важным, либо же добиться благоприятного его решения, либо же указать ему на те или другие недостатки управления. На передачу всех этих ходатайств я принципиально соглашался только в том случае, когда имел возможность, предварительно ознакомившись с существом вопроса, убедиться в их правильности. Однако и за всем этим оставалось еще многое, о чем приходилось докладывать. Большею частью это были неприятные вещи, о которых он, по моему мнению, должен был знать, но которые без меня оставались бы ему неизвестными.

Самый тяжелый шаг в этом направлении я предпринял в начале 1907 г., когда я должен был ему открыть глаза на князя Филиппа Эйленбурга[6]. Собственно говоря, это было прямой обязанностью ответственных министров довести до сведения государя о скандальной истории, получавшей постепенно все более и более широкую огласку и представить ему весь относящийся сюда материал. Однако они держали его в полном, слепом неведении. Тогда пришлось мне решиться на этот шаг. Никогда в жизни не забуду растерянного, полного отчаяния, ужаса взгляда моего отца, когда я в саду мраморного дворца говорил ему о поведении его близкого друга. Нравственная чистота императора была так велика, что он лишь с трудом мог представить себе возможность такого рода извращений. В этом случае он поблагодарил меня за мое вмешательство без всяких оговорок.

В противоположность делу Эйленбурга, большинство вопросов, о которых я либо по собственному побуждению, либо по почину других, докладывал государю, относились к внешней и внутренней политике; или же они касались руководящих политической жизнью лиц. Вернее: то были лица вялые и нерешительные, но цепко державшиеся за места, которые должны были бы занимать люди с ясным умом и сильной волей. В таких случаях государь меня большею частью спокойно выслушивал и принимал иногда соответствующие меры. Но чаще всего после моего ухода его переубеждали другие, приходившие после меня. При таких условиях было неизбежно, что мои доклады и предложения, в конце концов, стали возбуждать неудовольствие государя. Он много путешествовал, и я виделся с ним сравнительно редко. Вот почему при наших встречах приходилось рассматривать такое множество вопросов и сообщений, что это стесняло и беспокоило государя. Я сам сильно страдал от такого положения вещей, однако не знал, как найти выход к лучшему. Как бы то ни было, я считал своей обязанностью открыто сообщать государю все, что он, по моему убеждению, должен был знать, но чего он обычно никогда не узнавал.

Однако, несмотря на такую напряженность отношений