Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Способность правильно, то есть объективно и реально – политически оценивать людей и обстоятельства имеет для всякого правителя и государственного деятеля громадное значение. Кайзер не обладал этой способностью в полной мере, но вместе с тем я не могу не отделаться от впечатления, что некоторые из ответственных министров и начальников кабинетов были недостаточно настойчивы в попытках внести в его взгляды и мнения необходимые поправки.

В основе своей души отец – человек исключительной сердечной доброты. Ему больше всего хочется доставлять радость и видеть вокруг себя довольство, но он это скрывает, дабы не показаться мягким и не способным к царственной сдержанности.

В своих мыслях и чувствах он вполне идеалист и всецело доверяет тому, кто вновь вступает в круг его сотрудников. О настоящем и будущем он судил всегда лишь по тому, как оно отражалось в мире его собственных идей. Этот мир тем более утрачивал свою реальность, чем нещаднее судьба разбивала одну его часть за другой, чем ожесточеннее разгоралась скрытая и явная борьба за наше национальное существование, как в пределах империи, так и вне ее.

Особо почетное место занимает в его проникнутой рыцарским духом этике понятие верности. Он требует ее без оговорок, и нет такого прегрешения или упущения, которое могло бы его больше потрясти, чем то, что он признает вероломством. Вот пример: никогда он не простил князю Бюлову[9] ноябрьских дней 1908 года, когда канцлер не оказал ему той поддержки, на которую он именно тогда рассчитывал. Тяжелые конфликты этих дней, бурные заседания рейхстага и газетная травля, – все это, насколько я понимаю, означало для него нечто гораздо большее, чем удар, нанесенный его положению и достоинству как государя. А между тем именно так представлялось дело всем посторонним. Тогда я мог заглянуть в сердце моего державного отца глубже, чем кто-либо другой, кроме разве моей дорогой матери, и я глубоко убежден, что его вера в себя получила тогда под гнетом этих почти непонятных и нестерпимых для него впечатлений удар, от которого она впоследствии уже не могла вполне оправиться. Та твердость и сила воли, которыми он обладал раньше, были в эти дни сломлены, и я думаю, что первые зародыши тех колебаний и непоследовательностей, которыми отличается последнее десятилетие его царствования и в особенности годы войны, коренятся именно в событиях того времени. Ибо с тех пор кайзер все более предоставлял ведение дел своим ответственным советчикам в кабинетах, сам же соблюдал в высказывании своих мнений и суждений величайшую сдержанность, доводя ее иногда до полной пассивности. Им овладел какой-то безотчетный страх перед новыми конфликтами и вытекающими отсюда ответственными решениями. Тут-то и выдвинулись люди, более угодливые и усердные, чем сильные характером. Искусно воспользовавшись создавшимся положением, они втянули в сферу влияния своих узких бюрократических идей все то, что по смыслу прежней конституции составляло прерогативу свободной монаршей воли.

Однако я не хочу быть несправедливым и слишком строгим в оценке этих советчиков его величества. Возможно даже, что в те мучительно-тревожные дни он был им благодарен за то, что они с таким усердием ломали себе из-за него голову, – возможно также, что они, причиняя зло, сами серьезно верили, что делают добро.

Как в эти годы внутренней слабости и замкнутости, так и раньше, когда его вера в себя не была еще сломлена, воля императора была всегда направлена на добро, и он считал самым высшим благом для империи – мир. Ничто не должно было его нарушить, и он хотел его всеми средствами обеспечить для отечества. Глубокий трагизм его жизни и жизненной работы заключается именно в том, что все, что он предпринимал ради этой цели, роковым образом давало противоположные результаты и привело в конечном итоге к тому положению, при котором число наших врагов росло с каждым днем.

Апрель 1919 г.

Недели прошли, а я все не возвращался к этим страницам. Причиной тому были вести с родины, от которых сердце разрывалось на части. Бедное отечество, внутри растерзанное, оно бьется в отчаянной схватке с целой сворой безжалостных и жадных «победителей»! Мне казалось, что перед лицом необычайных событий и проблем нашего времени отдельный человек не вправе заниматься таким исканием, вспоминанием и установлением мелких событий из собственной жизни. Итак, действительно должна была наступить весна, прежде чем я снова вернулся к начатому делу.

Весна с ярко-зелеными пастбищами, где около грязных, почти задыхающихся в своей зимней шубе овец-маток весело прыгают маленькие забавные барашки, и где воздух чист и прозрачен, несмотря на никогда не затихающий ветер.

При таком освещении все принимает лучший, более живописный вид, да и у людей лица становятся ласковее и открытее. Вспоминая теперь первые месяцы на этом острове, я вижу, что тогда, при всем желании «to make the best of it»[10], нельзя было ничего сделать. У всех сдержанность и недоверие – у рыбаков, крестьян и коммерсантов в Остерланде, Гипполитусгофе и Ден Овере. Все опасливо сторонились, завидев меня. «Кронпринц!» – а это значило: «Убийца Вердена, насильник женщин!» Все, что Антанта при помощи своей лживой печати и через своих агентов вбила в головы этим добрым людям, – прочно засело в их памяти. И притом ни малейшей возможности объясниться с ними обо всех этих нелепых выдумках.

А квартира была такая, которую с трудом только можно было отопить и осветить, ибо железные печи отказывались греть, а наша пресловутая лампа коптит и может гореть только тогда, когда есть вдоволь керосину. Приходилось поэтому, как только наступала темнота, залезать в постель, лежать там без сна и мучиться все тем же, доходя почти до сумасшествия в неустанных поисках ответа: Как это случилось? В чем вина? И как этого можно было избегнуть?

Нет, теперь жизнь стала более сносной и терпимой.

Теперь жители острова уже знают, что у меня нет ничего общего с распространенной обо мне клеветой, недоверие их исчезло, и естественная простота их характера снова выступила наружу. Все кланяются приветливо, а большинство протягивает мне руку. Бывает даже, что меня приглашают, а тогда я сижу в маленькой чистой комнатушке за чашкой какао и пробую свое знание голландского языка.

Особенно много сделал для облегчения моей судьбы бургомистр Пееребоом. Он первый, пренебрегший ходячими предрассудками, увидел во мне человека и пришел ему на помощь. Он и его семья. Ему и его сердечной и энергичной жене я обязан целым рядом мелких улучшений в моем скромном хозяйстве, в пасторате и многими ценными указаниями, научившими меня понимать новых людей и новую среду. Непосредственную помощь мне оказали также несколько немцев: превосходный и ловкий в обхождении граф Бассенгейм, знавший