Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

и, несмотря на то, что некоторые черты моего характера всегда раздражали отца – в особенности мое нежелание приспособиться к требованиям высокого стиля, – он все-таки любил меня по-своему, и в глубине души даже гордился мною.

Конечно, в обществе много сплетничали, перешептывались и даже писали о моих личных отношениях с державным отцом. Если бы я обладал талантом придавать этому значение, я должен был бы очень скоро выиграть в собственном мнении. Постоянно повторялись рассказы о полном разладе между нами, о резких внушениях с его стороны и о явном или скрытом фрондировании с моей. Все это, как я уже указывал и чего я отнюдь не намерен замалчивать и затушевывать, иногда заключало в себе зерно истины. Зерно, из-за которого старыми бабами обоего пола каждый раз поднималось отчаянное кудахтанье. Итак, повторяю еще раз: разногласия между нами действительно бывали уже давно, и случалось, что по этому поводу происходили объяснения. Однако, по существу, эти конфликты, – поскольку они касались чисто личных, а не политических вопросов, – не имели больше значения и глубины, чем те, что во многих семьях возникают между отцом и сыном, как между представителями двух поколений и двух мировоззрений, – с той лишь разницей, что повышенная восприимчивость придворной жизни откликалась на каждое такое простое событие необычайно сильным эхо. Но самой сущности моих отношений к отцу все эти слухи ничуть не затрагивают.

Столь обычное явление, когда отец и сын резко отличаются по характеру, темпераменту и душевному складу, как мне кажется, имело место и здесь, по крайней мере, поскольку я могу судить об отце и о себе самом. В истории нашего рода явление это повторялось с равномерной правильностью.

Быть может, нас разделял тот великий поворот нашего времени в сторону более свободного, не скованного традицией мировоззрения, которому я сочувствовал, а он относился враждебно. Как бы то ни было, чем более я ориентировался в жизни, тем более некоторые из его взглядов, мнений и поступков становились для меня чуждыми и непонятными. Прежде всего сюда относилось то, к чему я, уже будучи мальчиком, становился во внутреннюю оппозицию, именно придворный этикет в той форме, как он тогда соблюдался. Мне было неприятно видеть, как люди из-за предписанных и отчасти совершенно устаревших норм утрачивали свою свободу и становились как бы исполнителями известных ролей. Мало того, даже бесспорно умные люди теряли, благодаря влиянию этой среды, свое собственное мнение и спускались до уровня посредственности. Потому впоследствии я и сам по мере возможности избегал всякой придворной помпы и декоративности, и в моем собственном кругу, насколько это позволяли обстоятельства, устранил весь этот хлам отживших форм. То, чего я искал в часы отдыха и досуга, были не чопорные придворные салоны и дипломатические гала-спектакли, а непринужденное общение в тесном кругу с самыми разнообразными людьми, театры, концерты, охота и спорт.

Общение со сверстниками привлекало меня всегда гораздо больше, чем общество пожилых людей, хотя я сознательно никогда не избегал последнего. По своей природе я всегда стоял ближе к действительности, чем мой отец, и гораздо больше общался с людьми самых разных профессий, а главное, выслушивал их; поэтому у меня сложились свои собственные убеждения, заставлявшие меня предостерегать отца и противоречить ему. Но я всегда видел в кайзере своего отца и державного государя, уважать и почитать которого для меня было в одинаковой мере и влечением сердца, и велением долга.

* * *

Я снова перелистал эти страницы, на которых я в течение нескольких вечеров заносил воспоминания о своем детстве и о моих отношениях с родителями. И мне кажется, что я не вполне отдаю должное отцу, повествуя лишь о его мелких слабостях, и что необходимо, для полноты картины, подробнее остановиться на его характеристике. Когда я подыскиваю понятие, которое могло бы обозначить самое глубокое в его существе, мне каждый раз навязывается слово, которое я с трудом решаюсь применить к человеку нашего времени; таким оно кажется пустым и потертым, так часто и необдуманно оно, как мелкая монета, расточалось. Это слово – благородный. Кайзер благороден в лучшем смысле слова, он искренно стремится к добру и к Богу, и мысли его отличаются редкой чистотой. Безусловная, а иногда, быть может, даже безудержная правдивость, ласковая доверчивость и готовность признать эти же свойства в другом – вот основные черты его характера. Говорят, Талейран[7] где-то сказал: «la parole a été donnée à l homme pour déguiser sa pensée»[8], – по отношению к отцу мне всегда казалось, что речь ему дана для того, чтобы ни малейшая складка его богатого и кипучего ума не оставалась скрытой от взоров партнера. Он всегда отдавал себя целиком, открыто и не высылая, так сказать, разведки, – щедро расточая свои неистощимые духовные сокровища, в которых сочетались богатые знания с пышной фантазией. В своих нравственно-религиозных основах он был лишен всякой фальши; всякую скрытность, лживость и неискренность он признал бы презренной и не совместимой со своим достоинством. Чтобы кайзер мог когда-либо захотеть достигнуть цели кривыми путями или через сознательную ложь, я себе совершенно не могу представить.

Возможно, конечно, что это свойственное всякому чистому человеку стремление к правдивости находило у кайзера мощную опору в переоценке им непосредственного личного воздействия, которое он оказывал на людей. Он уверен, что в личном общении победа ему обеспечена уже при первом натиске, и что он одинаково не нуждается ни в мелочных приемах длительной осады, ни в сложных трюках дипломатической софистики. Тысячу раз мне приходилось видеть, что производимое его личностью впечатление действительно было очень сильно, и что даже люди с самостоятельным характером легко подпадали его неотразимому влиянию. Быть может, только ненадолго.

Однако именно эти успехи, достигнутые им уже в молодости, а в еще большей мере то удивление и та лесть, которыми его окружали угодливые друзья и придворные, препятствовали ему правильно оценить целесообразность такой безудержной открытости в сношениях с людьми и понять, что отдельная личность – будь то даже сам кайзер – в конечном счете легковесна перед лицом великих, захватывающих весь мир течений нашего времени.

Что он так долго не сознавал всей серьезности надвигавшейся опасности, объясняется, по-видимому, именно тем неправильным представлением, которое он имел о своем личном влиянии. Эту слабость искусно использовали его умные партнеры, играя на его доверчивости и внушая ему уверенность в прочности положения. Потому то и случилось, что, когда необычайно высокое давление экономических и политических сил уже толкало человечество на неизбежный путь войны, он все еще рассчитывал, что своим влиянием в Лондоне и в Петербурге ему удастся остановить колесо