...Я вернусь... - Александр Аркадьевич Галич

нонсенса Галич использует и в других сатирических песнях-фельетонах. А как же иначе? Какова жизнь — таковы и песни! Или, как писал Андрей Вознесенский о другом великом барде 60—70-х годов Владимире Высоцком, — «Какое время на дворе — таков мессия».

Порой Галич выстраивает свои песни по принципу открытого в кино Эйзенштейном «монтажа аттракционов», в других — отчетливо виден как бы музыкальный контрапункт, как, например, в песне «Летят утки», «Аве Мария», где действие происходит одновременно в разных местах и разных временах, многопланово, разноголосно.

Так же написан «Отрывок из радиотелевизионного репортажа о футбольном матче между сборными командами Великобритании и Советского Союза», где стихи перемежаются с прозой, монолог футболиста Володи Лялина чередуется с текстом спортивного комментатора. Но вчитайтесь, вслушайтесь в этот комментаторский «наболт» — и вы безошибочно узнаете интонации, речевые акценты, даже паузы Николая Николаевича Озерова — бывшего театрального артиста МХАТа, ставшего потом спортивным журналистом (и очень хорошим!). Даже читая этот текст про себя, невольно подражаешь его манере. Не говорю сейчас об остросатирической направленности «Репортажа», о так хорошо узнаваемых реалиях нашей вконец заполитизированной спортивной жизни тех лет, но с какой ювелирной точностью, с каким абсолютным слухом надо было писать, чтобы так похоже спародировать не только содержание, но и саму форму подачи текста!

Таков «театр песни», театр одного актера — Александра Галича.    Владимир Волин

Верные друзья

...Тридцать лет назад на реке Яузе, за московской заставой Лефортово, жили три закадычных друга...

По Яузе, какой она была тридцать лет назад, — мутной, с захламленными берегами, с приросшими к ним маленькими косыми домишками, — плывет лодка, такая дырявая и заплатанная, что просто непонятно, как она держится на воде.

Ведут лодку по Яузе три дружка: Сашка Лапин, голубоглазый, взлохмаченный паренек, степенный и серьезный, прозванный за любовь к животным «Кошачий барин», Боря Чижов — «Чижик», с такими же, как у Лапина, голубыми глазами, но озорным и лукавым лицом, и худенький, длинноногий и длиннорукий Васька Нестратов, за важность и хвастовство именуемый «Индюком».

Вместе с лодкой выплывает песня, которую друзья орут истошными голосами:

Мы на горе всем буржуям Мировой пожар раздуем,

Мировой пожар горит,

Буржуазия дрожит!..

Во! И боле ничего...

На руле, исполненный чувства собственного достоинства, сидит Васька. Он держит в левой руке замусоленную ученическую тетрадь, на обложке которой корявыми буквами написано: «песильник», поглядывает на яркое июльское солнце и командует:

—    Прямо на борт! Пошевеливайся!..

Саша Лапин бросает весло.

—    Чего он командует все время?! — И, повернувшись к Ваське, сердито говорит: — Не ты один здесь капитан!

—    А кто ж будет командовать? — снисходительно спрашивает Васька. — Ты, что ли?

—    Задаешься, Васька! — угрожающе произносит Саша и поворачивается к Борису: — Опять он задается! Макнем?

В глазах у Бориса прыгают весело искорки:

—    Макнем!

—    Не надо! Не надо, дьяво...

Но уже поздно.

Саша и Борис, едва не перевернув утлый корабль, хватают отчаянно барахтающегося Ваську за руки и за ноги и окунают в Яузу.

—    Будешь задаваться?! Будешь задаваться?!

—    Не... не... буду...

Ваську водружают обратно в лодку. Потоками течет с него мутная вода.

—    Вот индюк! — с искренним возмущением говорит Чижик. — Сколько его ни макай, он все за свое!

—    Ладно! — бормочет Васька. — Этого я вам не забуду!

Но тут же, разумеется, забывает.

С берега, из-за невысоких покосившихся заборов городской окраины, из-за полуразвалившихся стен и темно-бурых нагромождений шлака и мусора летит песня:

Недаром утром будит вас Походный марш, товарищ!

Еще Царицын и Донбасс Лежат в дыму пожарищ!

И мы идем в последний бой,

Вперед — сквозь непогоду,

За отчий дом, за край родной,

За счастье и свободу.

Друзья, насторожившись, прислушиваются.

Протяжно гудит заводской гудок.

—    Комсомольцы на субботник идут! — кивает Борис.

—    А хорошо, ребята... — задумчиво улыбается Сашка. — Хорошо, что опять гудок гудит, верно?

Медленное течение тащит лодку. Песня на берегу затихает. Ребята переглядываются и подхватывают:

Ну что ж, друзья,

Споем, друзья.

Споем про дальние края,

Про битвы и тревогу,

Про то, как он, и ты, и я.

Про то, как вышли мы, друзья,

Как вышли мы в дорогу.

—    А здорово у нас получается, честное слово! — вдруг восхищается Васька. — На всю Яузу слыхать!

Стоят покосившиеся домишки на берегу, течет мутная вода.

—    Да, хороша у нас Яуза, — вздыхает Чижик, — только вот берега видать... простора нет...

—    А есть реки, говорят... — Саша мечтательно глядит вдаль, — ни конца, ни краю...

Васька самоуверенно встряхивает нечесаной головой.

—    Погоди, поплывем еще туда! Поплыве-ем...

И друзья, переглянувшись, снова затягивают:

Мы на горе всем буржуям Мировой пожар раздуем...

С ТОЙ ПОРЫ ПРОШЛО ТРИДЦАТЬ ЛЕТ

Весна. Дальние горы на горизонте. Степь в цветах и травах. По некошеным травам бешеным карьером мчится конь. У всадника — Лапина — кудрявая, разбойничья борода и веселые, голубые, слегка навыкате глаза.

За холмом сразу открывается одиноко стоящее среди степи красивое белое здание. Это Экспериментальный институт животноводства. Всадник проскакивает арку и оказывается на круглом дворе. Земля здесь плотно убита копытами. Денники окружают двор.

Навстречу Лапину выбегают две девушки в белых халатах и седой поджарый человек в ловко пригнанных сапогах и кожаной короткой куртке.

—    Он! — вскрикивает одна из девушек отчаянно. — Александр Федорович! Ну что же это?.. Ведь самолет через пятьдесят минут!..

—    Тише, тише, Олечка, — смущенно бормочет Лапин, — я на минуточку. Взгляну только — и обратно. Чего ты шумишь? Вон, гляди, Вера ведь не кричит!

—    Я не кричу, я доктору все расскажу! — мрачно говорит вторая девушка.

—    Не успеешь! — Лапин подмигивает и оборачивается к старику. — Федор Иванович, выведи-ка побыстрее. А то видишь!..

Старик понимающе кивает и бежит к денникам.

—    Вот какие дела, девушки, — говорит Лапин, — и нечего в кулаки хихикать!..

И, замолчав на полуслове, он замирает.

Весенние лучи солнца вспыхивают на ярко-гнедом, горящем, как вычищенная бронза, коне. Конь сторожко ставит тонкие уши, косится на Лапина, перебирает точеными ногами.

—    Повыше, повыше его ставь! — Лапин едва дышит от восторга. — Голову отпусти, пусть свободно держит... Ну что ты скажешь! Ну что за совершенство! Сила, мощь, грация, красота — все в нем есть! Разве не стоило ночи недосыпать, искать, мучиться, ставить тысячи опытов, чтобы такая красота появилась на земле?!

—    Александр Федорович, самолет!

—    Все в нем есть — и сухость краба, и нервность, и спокойствие формы... Вы поглядите на линию спины, на мягкость перехода, на бабки. Совершенство... Пусть не скульптура, пусть не