Эпизоды : Сборники мемуарных очерков - Сергей Львович Войцеховский

конспирации. Он был, одно время, связан с Братством Русской Правды, а затем стал одним из ведущих членов Национально-Трудового Союза Нового Поколения. В 1941 году этот Союз, слегка изменивший к тому времени свое название, командировал его, как многих других своих членов, на занятую германскими войсками русскую территорию. В марте следующего года он скончался в Смоленске от тифа.

Е. С. Вебер-Хирьякова и ее муж, А. М. Хирьяков, которого иногда называли «другом Льва Толстого» потому, что в молодости он, бросив службу во флоте, стал толстовцем и бывал в Ясной Поляне, приехали в Варшаву из Парижа по приглашению Философова, который рассчитывал на их помощь в редакции «За Свободу». В этом он, отчасти, просчитался — душевно и телесно бодрый, несмотря на немалый возраст, Хирьяков был литератором, но не журналистом. В Литературном Содружестве он удивлял слушателей необыкновенной памятью — мог прочитать наизусть не только несколько лирических стихотворений, но и целую поэму. Все злободневное занимало его мало. Зато неоценимой помощницей редактора стала молодая, по сравнению с мужем, Е. С. Вебер-Хирьякова, соединившая свою девичью фамилию с фамилией супруга. Она угадывала настроение Философова, понимала вызванную скрытой причиной сложность его характера, при которой ладить с ним было не легко.

Жизнь ее оборвалась трагически. В октябре 1939 года, на третий или четвертый день германской оккупации Варшавы, она отравилась и пыталась отравить свою семилетнюю дочь — красивую, похожую на отца девочку, которую родители называли Елочкой. Сделала она это потому, что была еврейкой и понимала, чем ей и ребенку угрожает гитлеровский расизм. Девочка, однако, выжила, а после смерти отца, скончавшегося в 1942 году, ею занялись польские монахини. В католическом монастыре она благополучно дождалась конца войны.

Г. Г. Соколов не воспользовался в июле 1944 года, при приближении советских войск к Варшаве, предоставленной русским эмигрантам возможностью эвакуироваться на Запад. Он остался в захваченной коммунистами Польше, сговорился с ними и был «избран» председателем советофильского Русского Благотворительного Общества, но был им недолго. Запутавшись в каких-то сделках, он был обвинен в спекуляции и арестован. Его дальнейшая судьба мне не известна.

А. И. Федоров во-время выехал из Варшавы и прожил, после войны, несколько лет во французской зоне Германии. В 1950 году он переехал оттуда в Соединенные Штаты, где стал позже преподавателем русского языка и профессором Ротгерского университета в Камдене.

* * *

По печальному опыту я знал, как может повредить газете опечатка. Поэтому в тот день, когда впервые в «Молве» должны были быть названы члены редакционной коллегии, я предупредил корректора А. С. Домбровского, что хочу увидеть «полосы», то есть сверстанные страницы, до их сдачи в печать.

Домбровский — бывший армейский пехотный офицер и георгиевский кавалер — был человеком необыкновенно добросовестным. При большой семье, жилось ему нелегко, но печатное дело он любил и работал для русской газеты, хотя, как польский гражданин, мог легко найти более прибыльное занятие. На него можно было положиться, но — тем не менее — когда он по телефону сообщил мне, что номер готов, корректура проверена и за отсутствие опечаток он ручается, я настойчиво повторил просьбу прислать «полосы» на просмотр.

Все, действительно, было набрано безошибочно — и статьи, и информации, и объявления. Я уже хотел подтвердить это моими инициалами, но взглянул на заголовок и — о, ужас, — увидел, что в словах «редакционная коллегия» пропущена одна буква.

Случайно или сознательно, кто-то сделал ошибку, которая — не будь она исправлена — вызвала бы злорадную насмешку тех, кто не мог простить Философову поворот редакционного руля направо. Крупными буквами над его фамилией и именами его новых сотрудников было напечатано:

— Реакционная коллегия.

Доктор

15-го июня 1927 года варшавский окружный суд признал Б. С. Коверду виновником смерти советского полномочного представителя в Польше Войкова. Сокращенный через год амнистией срок заключения осужденный отбыл в древнем городе, который немцы называют Грауденцом, а поляки — Грудзиондзом.

Тысячу с лишним лет стоит он на высоком, правом берегу нижнего течения Вислы и с 1291 года самоуправлялся на основе Магдебургского права. Его защитником и покровителем был тогда Тевтонский орден, постепенно германизировавший как Восточную, так и Западную Пруссию, и вытеснявший оттуда коренное, славянское население. Одним из последствий этого давления стало, в конце XIII века, появление в Москве знатного выходца «из Прусс» Ивана Дивиновича, родоначальника Романовых.

Для обороны своих владений рыцари воздвигнули на крутом холме, с которого открывается великолепный вид на реку и ее левый берег, укрепленный замок, по которому это место было названо Шлоссбергом. От него, в наши дни, сохранилась лишь одна сторожевая башня — Климмек.

В последний раз военное значение города подтвердилось в 1807 году, когда ставший прусским фельдмаршалом потомок французских гугенотов, барон Гильом Ренэ де л’ом де Курбьер, выдержал шестимесячную осаду и успешно отразил попытки Наполеона вынудить его к капитуляции.

Задолго до этого эпизода Грауденц испытал немало перемен, из которых две особенно на нем отразились — в 1446 году он перешел из-под власти германских рыцарей в владение Польши, а в 1772 году, при ее разделе, достался Пруссии и принадлежал ей 146 лет, до поражения Германии в первой мировой войне. За полтора столетия он был онемечен, но Версальский договор, вызвавший исход немцев с отошедшей к новой Польше территории, это изменил. Когда туда из Варшавы, под сильной охраной, привезли Коверду, бывший Грауденц вторично был польским Грудзиондзом. Его немецкий облик сохранился лишь в архитектурной старине и в некоторых обычаях.

* * *

В годы заключения Коверды я навестил его в тюрьме несколько раз. Каждое свидание нуждалось в предварительном разрешении варшавского прокурора. Мне ни разу не отказали.

Сообщение польской столицы с Грудзиондзом было очень неудобным. Можно было воспользоваться кружным путем, с пересадкой в Торне, или прямым поездом, отходившим вечером с окраины Варшавы и черепашьим шагом, с бесчисленными остановками, добиравшимся после полуночи к моей цели.

Деться в это время было некуда. Приходилось сидеть до утра в высоком зале вокзала, построенного прочно, как строили в старой Германии. Ее напоминали стены, облицованные темным деревом, и такие же темные, дубовые скамейки и столы, но там, где прежде, вероятно, висели портреты императора Вильгельма и князя Бисмарка, их заменили Пилсудский и президент Мосцицкий.

Когда часовая стрелка приближалась к шести, за стойкой появлялся буфетчик, а, вслед за ним, в зал торопливо входили или, точнее говоря, вбегали съезжавшиеся в город обитатели ближайших окрестностей. Они наспех опрокидывали две-три рюмки водки, запивали их пивом или чашечкой крепкого кофе и так же поспешно исчезали. Это зрелище — когда я его впервые увидел