Эпизоды : Сборники мемуарных очерков - Сергей Львович Войцеховский

Любую тюрьму нельзя назвать привлекательной, но невысокое, светлое здание каторжной тюрьмы в Грудзиондзе отталкивающим не было. Летом, за окружавшей его стеной, радовали глаз пестрые пятна цветников и зелень фруктового сада.

Я приходил туда с вокзала часам к девяти утра. Полученный в Варшаве пропуск проверяли дважды — во входных воротах и в самом здании — после чего меня вводили в кабинет начальника тюрьмы. Заранее предупрежденный, он ждал меня за письменным столом. По его вызову, в кабинет входил Коверда, в серой арестантской куртке. Разговор в этой обстановке не мог быть ни откровенным, ни долгим, но я надеялся, что молодому узнику, отрезанному на много лет от семьи, друзей и внешнего мира, приятен каждый знак внимания. Не помню, в какой именно мой приезд, он сказал, что о нем заботятся, снабжая продовольствием, жители города — Виталий Ильич и Ольга Яковлевна Бараден. Я получил их адрес и с ними познакомился.

* * *

В. И. Бараден был высоким, грузным человеком лет пятидесяти — врачем, окончившим в Петербурге военно-медицинскую академию. Он и его жена отнеслись ко мне гостеприимно.

Я не знал, когда и как они выбрались из России и почему поселились в небольшом польском городе, но помощь Коверде была порукой их русского патриотизма и антикоммунистической непримиримости.

Доктор любил пошутить, чаще всего — над самим собой и над своей неуклюжестью, не раз ставившей его в смешное положение. В его облике были восточные черты — мясистое лицо, крупный нос, темные глаза навыкат. Мне он показался армянином.

В 1937 году мы отпраздновали у него освобождение Коверды, после чего мне в Грудзиондзе бывать не пришлось, но знакомство с Бараденами не прервалось. Он посетил меня в Варшаве, а несколько позже я узнал, что медлительность, над которой он охотно смеялся, сыграла с ним злую шутку.

В польской провинции, в те годы, частные автомобили были редкостью, но доктор им обзавелся. Воспользовался он им, однако, лишь однажды — во-время не затормозил и сбил с ног старушку, перебегавшую дорогу. Жертва несчастного случая отделалась легкими ушибами, но В. И. Барадену опротивели с этого дня и автомобиль, и город — свидетель тягостного происшествия. Расставшись с Грудзиондзом, он и его жена переселились в Гдыню.

* * *

Польский поэт Юлиан Тувим, в одном из своих стихотворений, назвал Гдынестроем этот приморский город, который воскресшая в 1918 году Польша основала на своем балтийском берегу, рядом с отторгнутым от Германии и превращенным в «вольный город» Данцигом.

Тувим прибавил, что в этой первой польской гавани все еще «бьют молоты» ее создателей. Они, действительно, продолжали бить до того сентябрьского дня 1939 года, когда нашествие Гитлера на несколько лет превратило польскую Гдыню в германский Готенхафен. Накануне войны город достроен не был. Когда В. И. Бараден купил там в начале 1938 года только что законченный дом, он стоял на незамощенной, пыльной улице.

Окруженный не садом, а забрызганными свежей краской досками неубранных лесов, небольшой особняк — когда я его впервые увидел — не показался мне привлекательным, но его владелец был так очевидно счастлив, что я воздержался от неуместных замечаний. Раскрывая двери еще ничем не обставленных комнат, он с трогательным увлечением описывал их будущий уют. Показал он мне и подвал, не предчувствуя, что именно там оборвется его жизнь.

* * *

Летом 1938 года моя семья и я прожили два месяца в Цоппоте — принадлежавшем «вольному городу» приморском курорте на границе Данцига и Польши. До Гдыни оттуда было рукой подать. Доктор Бараден был нашим частым гостем.

Над Европой сгущались темные тучи. Польше угрожала очевидная опасность с Запада, но я предвидел ее одновременное появление с Востока. Я опасался его настолько, что помышлял о переезде в Югославию, но осуществить этот замысел не удалось. С присущим моей жене и мне фатализмом, мы приняли приглашение друзей, живших в Цоппоте и уступивших нам на лето свою квартиру.

С давних пор этот немецкий курорт привлекал на свои песчаные пляжи польских евреев. Много было их там и в этом последнем мирном году, несмотря на то, что власть в Данциге уже была в руках национал-социалистов, призывавших к воссоединению «вольного города» с Германией. Иногда к большой кондитерской на улице, змеевидно поднимавшейся от прибрежного казино к вокзалу, подъезжали открытые грузовики, с которых данцигские штурмовики в коричневом обмундировании и красных нарукавных повязках с черной свастикой на белом поле предрекали гибель евреям, сидевшим за столиками на террасе. Дальше словесной угрозы они, однако, пока не шли.

По вечерам летние гости Цоппота — немцы, поляки и евреи — собирались на выходившем в море помосте деревянной пристани, над которой развевались украшенные белыми ганзейскими крестами красные данцигские флаги. С берега, из небольшого парка, доносились слегка заглушенные морским прибоем вальсы и марши в исполнении превосходного оркестра. Изредка вдали, не приближаясь к берегу, появлялись большие корабли, украшенные золотившейся иллюминацией. С них спускали шлюпки и на пристани, направляясь в казино, появлялись любители рулетки — рыжие англичане в смокингах и их дамы в вечерних платьях.

Хоть я и сознавал непрочность окружавшего нас мира, мне нравились эти беспечные, летние вечера. Не знаю, предвидел ли доктор Бараден надвигавшуюся катастрофу. Он казался спокойным и веселым. Особенно старался он угодить моим, тогда еще юным дочерям. Стоило им заикнуться, например, о мороженом, как он мгновенно исчезал и, чуть ли не бегом, возвращался с двумя порциями в протянутых руках. Я был этим тронут, но, простившись с ним накануне возвращения в Варшаву, не предвидел, что наша встреча никогда не повторится.

* * *

Осенью 1939 года мы не знали, что станем свидетелями истребления десятков миллионов человеческих жизней и крушения той Европы, с которой Россия — со дней Петра — была так тесно и разнообразно связана.

В сентябре варшавяне испытали германскую осаду города. Затем началась продлившаяся пять лет трагическая оккупация. Мы не сразу узнали, что творится на остальной, захваченной Гитлером польской территории, но когда в Варшаве появились изгнанные в созданное немцами краковское генерал-губернаторство жители Гдыни и других западных польских городов, В. И. Барадена и его жены среди них не оказалось. Значительно позже я узнал, что, убедившись в поражении Польши, он спустился в подвал своего дома и там повесился.

Он был евреем.

Трудные годы

Скажи мне кто-нибудь в 1941 году, за две недели до германского вторжения в Россию, что в Варшаве, с моим участием, создается русское правительство, я назвал бы это глупой шуткой. Теперь я