Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

class="v">моих любовников обратно мне верни

(они игрушечные, но они мои, мои!)

и через зелень, пыльную опять

(раз этих книжек мне не написать), —

с ВДНХ – подбрось над головой —

трамвай мой страшный, красный, голубой…

Трамвай

Баранов, Долин, я, Шагабутдинов,

когда мы все когда-нибудь умрем —

мы это не узнаем, не поймем

(ведь умирать так стыдно, так обидно),

зато как зайчики, ужасные соседи

мы на трамвае золотом поедем.

Сперва помедленней, потом быстрей,

          быстрей

(о мой трамвай, мой вечный Холидэй) —

и мимо школы, булочной, детсада —

трамвай, которого мне очень надо —

трамвай, медведь, голубка, воробей.

Уж я-то думал, я не упаду,

но падаю, краснея на лету,

в густой трамвай, который всех страшнее

а он, как спичка, чиркнув на мосту

несется, заведенный в пустоту

(куда и заглянуть теперь не смею),

с конфеткой красной, потной на борту.

Но вот еще, что я еще хочу

(хоть это никогда не закричу) —

а позади уже бежит Стромынка:

обидно мне, что, падая во тьму,

я ничего с собою не возьму —

ни синяка, ни сдобы, ни ботинка,

ни Знаменку, ни рынок, ни Москву.

А я люблю Москву – и вот, шадабиду,

я прямо с Пушки в небеса уйду,

с ВДНХ помашет мне Масловский.

Но мой трамвай, он выше всех летит,

а мне всё жаль товарищей моих,

и воробьих, и воробьев московских.

Ах, если бы и мне ты тоже мог бы дать

на час – музеи все, все шарики отдать,

все праздники, всех белых медвéдей —

всё, что бывает у других людей

и что в один стишок не затолкать

(ведь даже мне всей правды не сказать), —

тогда, ах если бы (иначе я боюсь),

тогда Барановым и Долиным клянусь:

что без музеев (из последних сил

я в них всегда, как сирота, ходил),

без этих шариков, которые всегда

от нас не улетали никуда —

без них без всех – я упаду во тьму

и никого с собой – не утяну.

«Мне стыдно оттого, что я родился…»

Даниле Давыдову

Мне стыдно оттого, что я родился

кричащий, красный, с ужасом – в крови.

Но так меня родители любили,

так вдоволь молоком меня кормили,

и так я этим молоком напился,

что нету мне ни смерти, ни любви.

С тех самых пор мне стало жить легко

(как только теплое я выпил молоко),

ведь ничего со мною не бывает:

другие носят длинные пальто

(мое несбывшееся, легкое мое),

совсем другие в классики играют,

совсем других лелеют и крадут

и даже в землю стылую кладут.

Все это так, но мне немножко жаль,

что не даны мне счастье и печаль,

но если мне удача выпадает,

и с самого утра летит крупа,

и молоко, кипя или звеня,

во мне, морозное и свежее, играет —

тогда мне нравится, что старость наступает,

хоть нет ни старости, ни страсти для меня.

«И чтобы жизнь твоя всю жизнь стоймя стояла…»

полстолетья спустя

без посвященья

1.

И ЧТОБЫ ЖИЗНЬ ТВОЯ ВСЮ ЖИЗНЬ

          СТОЙМЯ СТОЯЛА

ОДНИМ УПРУГИМ И ЦВЕТУЩИМ КУБОМ

И ЧТОБЫ ВСЕ ЭТО ТВОЕЙ МОГИЛОЙ СТАЛО,

НО ТОЛЬКО Я ТВОЕЙ МОГИЛОЙ БУДУ.

2.

Это я —

в середине весны, в твердой памяти,

          в трезвом уме,

через головы всех,

из сухого бумажного ада —

это я – так свободно —

к тебе обращаюсь,

к тебе,

от которого мне – ничего, кроме жажды, не надо.

3.

Потому что сейчас —

через почки и глыбы идя,

из-под почек и глыб – я сейчас так отчетливо

          знаю,

что из всех претендентов

ты – все ж таки выбрал – меня,

потому что я старше тебя и себя защищать

          не желаю.

4.

Это ты полстолетья спустя —

ты с меня соскребешь эту ложь

и возьмешь,

как тюльпан, как подростка, за мою лебединую

          шею.

Только что ж ты так долго,

так долго навстречу идешь,

только что ж это я —

так безропотно – ждать не умею.

5.

О, как тужатся почки в своем воспаленном гробу,

как бесстыже они напряглись, как набухли в мохнатых могилах —

чтобы сделать все то, чего я – не хочу, не могу,

не желаю, не буду,

не стану, не должен,

не в силах.