Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников

6.

Но зато я способен бесплатно тебе показать

(все равно ведь уже

          никуда не сдрыснуть и не деться),

как действительно надо – навстречу любви

          прорастать,

как действительно надо – всей жизнью —

          цвести и вертеться.

…За одну только ночь, в преждевременном

          взрыве листвы,

все так жадно рванулось – с цепи,

все так жарко – в цвету – пламенеет.

Вот и я —

отпускаю тебя – из прохладной своей пустоты,

потому что никто (даже я) на тебя этих прав —

          не имеет.

7.

И не важно, что, может быть, я

все, что есть у меня, – отпускаю.

Эта жизнь и могила – твоя.

Золотая она, золотая.

«Я душный воздух пил в советской школьной форме…»

Я душный воздух пил в советской школьной

          форме,

а через двадцать лет в июле шла гроза,

а я сидел и рвал – с тоской и c корнем

из наших писем наши имена.

Я с кровью рвал, что было между нами,

как сорняки, когда в руках – земля:

фиолетово-желтый воденников, васильковая

          мелкая Аля,

подзаборная Лена – и красного с черным

          тебя.

Я всех швырял – перед грозой, в июле,

без права переписки так сказать:

папу, мачеху, маму, Андрюшу, Полину

          и Юлю

(почему-то мне именно Юлю особенно

          страшно швырять).

Но я сказал сестре: – Не бойся, дорогая,

сестра моя и брат, я – уходящий в тьму,

всех тех, кто жил со мной, благословляю,

лиловым брюхом, синеглазым краем,

грозой, ползущей в письма и в листву.

Наоборот – сквозь сон прерывистый

          и лживый,

под стук мяча и визги во дворе —

я слышу всё: вы счастливы и живы,

и вы намерены жить долго на земле.

Но что же делать мне с обрывком

          и осколком,

с куском, изорванным в сиреневую мглу,

от Сени, мальчика, от моего ребенка:

–  … меня, и глупую любовь мою.

«Опять сентябрь, как будто лошадь дышит…»

Опять сентябрь, как будто лошадь дышит,

и там – в саду – солдатики стоят,

и яблоко летит – и это слышно,

и стуки, как лопаты, говорят.

Ни с кем не смог

ни свыкнуться, ни сжиться —

уйдут, умрут, уедут, отгорят —

а то, что там, в твоем мозгу стучится,

так это просто яблоки стучат.

И то, что здесь

сейчас так много солнца,

и то, что ты в своей земле лежишь,

надеюсь, что кого-нибудь коснется.

Надеюсь, вас. Но всех не поразишь.

А раз неважно всем,

что мне еще придется,

а мне действительно еще придется быть

сначала яблоком, потом уже травою —

так мне неважно знать: ни то, что будет

          мною,

ни то, что мной уже не сможет – быть.

А что уж там во мне рвалось и пело,

и то, что я теперь пою и рвусь,

так это все мое (сугубо) дело,

и я уж как-нибудь с собою разберусь.

Смирюсь ли я, сорвусь ли, оскудею

или попробую другим путем устать,

я все равно всегда прожить сумею,

я все равно всегда посмею стать.

Но – что касается других:

всех тех, которых нет,

которых не было,

которых много было —

то если больно им

глядеть на этот свет

и если это важно вам – спасибо.

«Когда бы я как Тютчев жил на свете…»

Когда бы я как Тютчев жил на свете

и был бы гениальней всех и злей —

о! как бы я летел, держа в кармане

Стромынку, Винстон, кукиш и репей.

О как бы я берег своих последних

друзей, врагов, старушек, мертвецов

(они б с чужими разными глазами

лежали бы плашмя в моем кармане),

дома, трамваи, тушки воробьев.

А если б все они мне надоели,

я б вывернул карманы и тогда

они б вертелись в воздухе, летели:

все книжки, все варьянты стихтворений,

которые родиться не успели

(но даже их не пожалею я).

Но почему ж тогда себя так жалко – жалко

и стыдно, что при всех, средь бела дня,

однажды над Стромынкой и над парком,

как воробья, репейник и скакалку,

Ты из кармана вытряхнешь – меня.