Юнгианский анализ после смерти Бога - Вольфганг Гигерих

была религией, а потому, что психология в его понимании является правопреемницей религии. Если немного расширить это положение, то можно также сказать, что Юнг не был сначала психологом, который затем переступил границы своей профессии, чтобы занять особую позицию в богословских вопросах. Скорее наоборот: именно внутренняя потребность снова и снова решать вопрос о Боге породила в нем психологическую чуткость.

В подтверждение этого на ум приходят разные его высказывания. Здесь я приведу только два, из работы «Об архетипах коллективного бессознательного». На вопросы «Почему психология является самой молодой опытной наукой? Почему бессознательное не было уже давно открыто, а его сокровища представали только в виде вечных образов?» Юнг отвечает: «Именно потому, что для всего душевного у нас имеются религиозные формулы, причем намного более прекрасные и всеохватывающие, чем непосредственный опыт»[24]. Развивая эту мысль далее в этой же работе, он объясняет, что «беспримерное обеднение [религиозной] символики» привело к тому, что «боги стали открываться как психические факторы, а именно как архетипы коллективного бессознательного»:

С тех пор как звезды пали с небес и поблекли наши высшие символы, сокровенная жизнь пребывает в бессознательном. Поэтому сегодня мы имеем психологию и говорим о бессознательном. Все это было и является излишним для тех времен и культурных форм, которые обладают символами. Тогда это символы горнего духа, и дух тогда пребывает свыше. Людям тех времен попытки вживаться в бессознательное или стремление его исследовать показались бы безумным или бессмысленным предприятием. Для них в бессознательном не было ничего, кроме спокойного и ничем не затронутого господства природы. Но наше бессознательное скрывает живую воду, то есть ставший природой дух[25].

Истоки психологии, согласно этим фрагментам Юнга, лежат в упадке предшествовавших ей религий. Столкнувшись друг с другом различными способами, которые сделала возможными современность, мировые религии вступили в противоречие или, по крайней мере, релятивизировали друг друга. Ни одна из них больше не могла просто принимать универсальность своих символов как должное. В дело вступили сравнение и сомнение. И все же в результате этого взаимоотрицания был получен положительный результат. По мере того, как становилось понятным то, что объединяло различные религии, сознание выходило на уровень более высокой сложности, чем уровень отдельных верований, от которых оно оттолкнулось. Именно это, по крайней мере, произошло с самим Юнгом, который, по его собственному признанию, придал религиозным истинам новый вид в форме того, что он называл архетипами коллективного бессознательного.

Но как быть с христианством? Да, Юнг интересовался тем, что можно узнать о психике в рамках сравнительного религиоведения, но христианство имело для него особое значение как непосредственный предшественник современной психологии в целом и его аналитической психологии в частности. Можно даже утверждать, что более широкий интерес к сравнительной религии напоминал христианскую историю. Ведомые звездой Христа, волхвы с Востока отправились из далеких стран в Вифлеем, чтобы преподнести дары Младенцу Иисусу. Точно так же Юнг, с его выходящей за пределы культуры и религии концепцией коллективного бессознательного, следовал за уже едва видимой звездой к самому экуменическому из всех вертепов, где было суждено родиться психологии[26].

Я говорю о звезде «едва видимой», потому что, по мнению Юнга, «по мере начавшегося ослабления интенсивности христианской идеи, оно [символотворчество] вновь будет оживать»[27]. Более не огражденный от актуальности истины нашей жизни культурным посредничеством, которое обеспечивала христианская вера во время своего расцвета, человек подвергается настоящему натиску непосредственных переживаний, о чем свидетельствуют стигматы его симптоматического страдания. Опираясь на христианские идеи, Юнг рассматривал этот опыт, это страдание как постхристианское излияние Святого Духа. Переполняясь, символы христианства становились метафорами, симптомами и даже психологическими понятиями.

Примеров тому множество. В отношении работы с пациентами в кабинете Юнг заявлял: «Анализ должен высвободить переживание, которое захватывает нас или нисходит на нас свыше, переживание, которое имеет субстанцию и тело, как то, что происходило с древними. Если бы я хотел как-то символизировать этот процесс, то выбрал бы Благовещение»[28]. Продолжая аналогию, он и в других случаях пишет о воплотившемся Христе как о модели процесса индивидуации человека: «Драма архетипической жизни Христа в символических образах описывает события в сознательной и выходящей за пределы сознания жизни человека, которого преображает его высшее предназначение»[29]. Еще одна важная отсылка – Пятидесятница. В соответствии со своим мнением о том, что психология сама является своего рода мифом, поскольку в основе ее теорий лежат те же архетипы, что и в основе религии, Юнг утверждает: «Продолжению мифа мог бы послужить тот эпизод в Писании, когда Святой Дух нисходит на апостолов [в день Пятидесятницы], превращая их тем самым в сынов Божьих…»[30]. И, разумеется, в этой связи следует отметить упоминание Иисусом Параклета-Утешителя. Обращаясь к ученикам на Тайной вечере, Иисус заверил их в том, что это хорошо, что Он идет на смерть, ибо только с Его уходом Его духовная форма может поселиться в них и стать им известной (Ин. 16:7). Перенося эти слова Иисуса об Утешителе в психологию, Юнг отождествляет действие этой фигуры со спонтанным проявлением бессознательного в современном человеке, то есть с вышеупомянутым «возобновлением индивидуального символотворчества», возникающего во времена упадка религиозного символизма:

Христианин – морально страждущий человек, который, несмотря на то что потенциально он спасен, в страдании своем нуждается в утешителе, в Параклете. Человек не может преодолеть конфликт, опираясь на собственные силы: в конце концов, это не он его изобрел. Ему приходится полагаться на божественное утешение и умиротворение, т. е. на спонтанное откровение того духа, который не повинуется человеческой воле, но приходит и уходит тогда, когда этого хочется ему. Дух этот есть автономное психическое событие, затишье после бури, умиротворяющий свет, проливающийся во мраке человеческого разума, и потаенный упорядочивающий принцип царящего в нашей душе хаоса[31].

Малодушная застенчивость

В вышеприведенных рассуждениях мы говорили о духе аналитической психологии с точки зрения тех ответов, которые Юнг давал на вопрос о вере в Бога. При этом, однако, нельзя забывать о том, с чего мы начали, – о ситуации, в которой я сам оказался адресатом вопроса «Верите ли вы в Бога?». И я постоянно держу это в голове. Но, как и в тех ситуациях, так и сейчас, на страницах этой работы, мысли и ассоциации возникали столь же спонтанно, как и в те бесконечные минуты, когда вопросы моих пациентов повисали в воздухе.

Я, разумеется, знаю, что не обязан отвечать – ни тогда, ни сейчас. Более того, предполагаю, что мои