Я пережила Румбулу - Фрида Зеликовна Михельсон

Я вышла на улицу купить кое-что в магазине. Вдруг слышу странный шум, какое-то возбуждение. Что происходит? Я почувствовала что-то неладное. Неожиданно из толпы донесся чей-то громкий взволнованный голос:　

— Гитлер напал на Советский Союз! Война! Только что это передали по радио. Я сам слышал! Я остолбенела, стою, точно вкопанная, словно меня ударили чем-то по голове. Война, и, конечно, трудная, долгая война. Это переворот в жизни и, возможно, закат. Я бегу назад домой сообщить печальную новость. Конец празднику, конец радости встречи с мамой. Потянулись тревожные часы ожиданий, постоянно слушаем сообщения радио.　

Фрида Фрид. 1937 г.

Сарра Фрид — старшая сестра Фриды. 1920 г.

Шолом Фрид — брат Фриды. 1927 г.

Нехама Фрид — младшая сестра Фриды. 1929 г.　

Страницы из рукописи воспоминаний Фриды Михельсон «Я пережила Румбулу» (Музей «Евреи в Латвии»)　

Через два дня, 24 июня после полудня, над городом появилась эскадрилья немецких бомбардировщиков, примерно 30 самолетов. Глухо разорвались где-то вдалеке первые бомбы. По самолетам грянули залпы зениток, но безуспешно — ни один не загорелся. Не переставая выли сирены, голос по радио монотонно твердил: «Воздушная тревога! Воздушная тревога!»　

Постучал дворник: жильцам приказано спуститься в подвал. Пришлось подчиниться, мы спустились вниз.　

— Но что же это за убежище? — думаю я. — Упади на наш дом хоть одна бомба, всех нас тут засыплет, как в яме…

На другой день мать решила вернуться к себе домой, в Ливаны. С тяжелым чувством мы провожали ее; кто знает, свидимся ли снова, когда и где, если земля полыхает под ногами.　

Мой брат Шолом, коммунист, бывший подпольщик, ушел добровольцем в Красную армию. Я решила уехать на некоторое время к нашим родственникам в Варакляны1 (Я была убеждена, что наша Красная армия настолько сильна, что наверняка и скоро расправится с врагом). Мои сестры Сарра и Нехама, напротив, договорились оставаться на месте, в Риге. На прощанье я все же убеждаю их, если фронт приблизится, немедленно оставить Ригу и пуститься в Россию.

ВАРАКЛЯНЫ

Я прибыла в Варакляны к нашим родственникам Тальвинским. Они были мне рады, но радость эта была мимолетной: и над Вараклянами появились гитлеровские бомбардировщики.　

Прошло еще несколько тревожных дней. По главной дороге теперь массами без конца идут на восток красноармейцы. А вместе с ними множество грузовых машин, битком набитых беженцами: женщинами, детьми, мужчинами. Все бегут. Несется беспрерывный людской поток.　

Я спрашиваю у некоторых, откуда и куда они едут. Никто ничего толком не говорит, все уклоняются от прямого ответа.　

Вскоре на шоссе становится тише, редеют толпы. Как-то днем вижу: еле бредет по дороге красноармеец, измученный, согнутый, волочит винтовку. Чуть дальше движется еще несколько таких же изможденных солдат. Ясно, что фронт близко, они — последние. Приближаются немцы. Рождается тревога, возникает паника. Отсюда надо бежать, надо спасаться. Все собирают вещи. Кое-кто уже уезжает. Но все это происходит как-то странно секретно. Никто ни с кем не делится.　

И моя тетушка Тальвинская, охваченная общим настроением, тоже собирает вещи. Ее сын приводит лошадь, запрягает телегу и складывает разный скарб.　

Я сажусь в телегу и жду остальных. Моя тетушка все не может оторваться от знакомых, те отговаривают ее:　

— Мы старые люди, куда нам ехать? И она колеблется. А в этот момент к нам подходит какая-то еврейская девушка и говорит, что ехала поездом и была уже у границы под Зилупе[24], но через границу никого не пропустили, никому из большой массы беженцев не разрешили уехать в Россию[25]. Вот она и вернулась в Варакляны. Мы не знаем, что делать.

Рынок в Вараклянах. 20-е гг.

Еврейская школа в Вараклянах (здание сожжено во время войны). 30-е гг.

Проходит час, два… Узнаём, что на лошадях уже вообще невозможно уехать, все дороги обстреливаются местными фашистами и диверсантами[26]. Значит, нужно остаться и довериться судьбе. Мои родственники решают ехать в деревню к знакомым крестьянам и там переждать, пока не стихнет стрельба.　

Деревня примерно в трех километрах от Вараклян. Мы едем туда на своей лошади.　

Вот и деревня.　

Уже вечер. Знакомый крестьянин ведет нас в комнату, устраивает　

на ночлег. На другой день поутру мы выходим из дому оглядеться, выяснить, что творится вокруг. Из соседнего леса выходит молодой краснолицый мужчина лет двадцати, здоровяк, заросший, обутый в лапти. Не глядя на нас, он направляется прямо к нашему хозяину. Они отходят в сторонку и шепчутся, а затем хозяин подходит к нам и говорит:　

— Вы можете вернуться в город, там уже тихо, и никто вас не тронет.　

Нам этот парень кажется подозрительным, и мы не знаем, стоит ли ехать. Тогда хозяин обещает, что сам пойдет в город выяснить обстановку. Через несколько часов он возвращается и говорит, что в городе спокойно, советует нам ехать, не задерживаясь.　

Напоследок хозяин накормил нас, моя тетя его благодарит, щедро расплачивается, и мы возвращаемся к Варакляны. Там действительно тихо, мирно, все улеглось.　

Я пошла по городу проведать других моих родственников и знакомых. Большинство из них еще в укрытиях.　

Один из моих двоюродных братьев — Гутман со своей семьей все же эвакуировался, об остальных рассказывают, что они разбежались — кто в окрестные деревни, кто прячется в подвалах. Но в основном никто ничего не знает о других, каждый сам по себе.　

На следующий день в городе появляются первые немцы. Говорят, что это десантники-парашютисты. Они начинают хозяйничать в городе. Прежде всего они пускаются по еврейским домам, требуя продукты: яйца, масло, молоко и пр.　

К колодцу через дорогу напротив нашего дома подошел напиться немец-солдат, но, прежде чем зачерпнуть воды, он подозвал нас и предупредил:

— Если вода отравлена и пострадает хоть один немец, то будут уничтожены сотни евреев.　

На другое утро я направилась к своим дальним родственникам, жившим недалеко за городом. У них была дочка лет шестнадцати. Мы с ней расположились на полянке возле дома. Вскоре появился полупьяный немец с красным испитым бандитским лицом. Моя подружка бледнеет от страха, прижимается ко мне, прячет лицо за мое плечо.　

Немец подходит ближе и спрашивает, являемся