Я пережила Румбулу - Фрида Зеликовна Михельсон

— Пойдите вот туда, в тот дом, я знаю, там много женщин, они вам понравятся, уверяю вас, вы получите большое удовольствие. Они вам бросятся сразу на шею, — и рукой указываю ему на высокий дом.　

Немец, с трудом держа равновесие, грозит рассчитаться со мной, если я его обманула. Все же он уходит вперед.　

Мы вдвоем стремглав бежим домой и прячемся на чердаке, глядим на улицу сквозь щели досок, ждем, что будет дальше. Немец действительно зашел в указанный дом, но вскоре вышел, стреляя из пистолета в воздух. Он ищет нас, расспрашивает прохожих, куда мы делись. Нас обеих от страха лихорадит. Мы приходим в себя лишь после того, как убеждаемся, что немец, прекратив, наконец, поиски, убрался восвояси.　

Позже в тот же день мы видим другое: местный латыш показывает какому-то немцу-начальнику, где спрятались советские солдаты. Он направляет немца в сторону большого ржаного поля.　

Немного погодя появляются несколько вооруженных немцев. Они уходят в сторону поля и вскоре приводят под конвоем целую группу раненых и изможденных военнопленных.　

Такие сцены повторяются и на следующий день. Пленных гонят группу за группой. Мы провожаем их с болью в душе, не отрывая взглядов от обреченных. Не оставляет мысль, что нас ждет та же судьба.　

Советские военнопленные на улицах Риги. Июль 1941 г. Фото из газеты «Тевия».

Спустя несколько дней было объявлено, что евреи не имеют более права общаться с неевреями, например лечиться у нееврейских врачей, пользоваться услугами «арийцев», стоять вместе в очередях и т. д. Отныне евреи могут закупать продукты лишь в специально отведенном для них магазине на базарной площади.　

У этого магазина теперь ежедневно выстраиваются длиннейшие очереди. Магазин снабжается хуже остальных — явно, чтоб нам жить впроголодь.

Бывает, что в очереди начинается ссора из-за места, за количество продуктов в одни руки и просто, ни с того ни с сего. Проходящие мимо немцы и местные «арийцы», наблюдая эти сцены, отпускают злорадные шуточки.　

Однажды в очереди стояла еврейская девушка лет девятнадцати-двадцати, психически больная. Немцы обратили внимание на ее чудаковатость и придрались. Они пытались заставить ее петь, танцевать. Девушка отказалась, скривила гримасу. Тогда немцы безжалостно обрушились на нее с нагайками. Та дико закричала под ударами, садисты от удовольствия покатывались со смеху.　

Ежедневно немцы хватали на улицах случайно проходивших евреев, преимущественно пожилых, и гнали их на работы. В основном их заставляли по многу раз подметать и чистить одни и те же улицы, дворы, помещения и др.　

Было очевидно, что это делается не по необходимости, а исключительно с целью издевательств и унижений.　

Несколько позже стало известно, что немцы изнасиловали молодых еврейских девушек, забрали у них ценные вещи, избили и выбросили из окон. Такие события стали нормой жизни евреев под властью фашистов.　

Однажды появилось официальное сообщение: крестьян из вараклянской округи приглашали собраться в следующее воскресенье на базарной площади. Я тоже пошла посмотреть, переодевшись, чтоб меня не опознали.　

Вдруг немцы начали бросать из магазина прямо в толпу разные вещи, преимущественно мелочи: пачки папирос, спички, кофе, нитки и т. д. Люди бросились на пакеты, начали рвать друг у друга из рук, некоторые подрались, началась свалка, неразбериха. Из толпы донеслись крики — кого-то раздавили.　

Немцы выстрелили несколько раз в воздух и прекратили подачки. Толпа наэлектризовалась, загудела, взбудоражилась до предела. Все чего-то еще ждали.　

Немцы, видимо, задумали организовать знакомство с местным населением, выступить с пышными речами в роли «освободителей». Обещаниями и подарками они намеревались подкупить народ, расположить к себе и натравить на «большевизм и жидов». А тут толпа вышла из-под контроля. Никто не выступил, встреча так и не удалась.　

Продержав толпу еще недолго на площади, немцы объявили, что знакомство окончено, и приказали людям быстро разойтись по домам.　

*

По городу распустили слухи, что всех евреев будут убивать. Латыши — знакомые и соседи — перестали с нами разговаривать, при встрече проходят мимо, отворачивая голову, не замечают, словно мы уже не существуем, все старое перечеркнуто. Теперь они уверены, что ранее существовавшие добрососедские отношения им больше не понадобятся, а расплаты за предательство не будет.　

Мы чувствуем по всему, что неотвратимо надвигается смерть, охватывает оцепенение и мучительный страх. Ни о чем нельзя думать, от любого стука или чужого голоса вздрагиваешь. Все кажется, пришли за нами, уже начинается…　

Мы договорились одновременно всем отравиться, прежде чем нас поведут на бойню, если увидим, что к нам идут полицаи. Тетя раздобыла сильный яд и раздала всем нам.　

А пока, чтобы немцам после нас ничего не досталось, мы портим вещи и мебель, режем кур, уничтожаем все хозяйство.　

Как и все остальные, я тоже чувствую себя живым трупом, хоть стараюсь что-то делать, куда-то днем ухожу; но ни на минуту не оставляет чувство обреченности, безысходности, надвигающейся смерти.　

Так проходит еще несколько дней. 15 июля разнесся слух, что беженцы, приехавшие в Варакляны, могут возвращаться в свои города. Я пошла в полицейский участок спросить, правда ли, что дозволено ехать домой, и можно ли получить какой-нибудь документ с разрешением на поездку в Ригу.　

— Вы можете ехать куда угодно, — ответил мне полицейский, — но никаких разрешений мы не выдаем и за дорогу не гарантируем.　

Я твердо решила сейчас же ехать. Теперь мне нужно было как-то добраться до вокзала. Я обратилась к местному латышу-извозчику с просьбой подвезти меня за хорошую плату, но он наотрез отказался: «арийцам» возить евреев строго запрещается, он не имеет права.　

Пришлось разыскивать еврейского фурмана[27]. Мне указали адрес еврея-извозчика, я пошла туда с той же просьбой, но и он не отважился ехать: по дороге могут расстрелять нас обоих, он боится — у него семья, дети. После долгой беготни я, наконец, умолила другого еврея — владельца лошади, и он отвез меня после полудня на ближайшую станцию Стирниене, в восьми километрах от Вараклян.　

На станции я встретила большую группу евреев — мужчин, женщин, детей (это были, видимо, застрявшие беженцы).　

— Как вы попали сюда? — спрашиваю я их.　

— Так же, как вы, — отвечают они нехотя. Они скрытны, сторонятся людей, держатся семьями, ни из кого не выжать лишнего слова.　

Скоро подошел поезд на Крустпилс[28]. Столпившиеся на перроне пассажиры сели в вагоны. Поезд тронулся. В моем вагоне, в соседнем купе, едут две еврейки — мать с дочерью.　

Мать все время плачет,